— Наследство брату, а мне — объедки с барского стола? — впервые за тридцать лет мой голос не дрожал. — Дом, дача, машина — всё Витьке, а мне что, мам? Сервиз бабушкин да фотоальбомы?
— Не кричи, Наташа, — мать отвела глаза. — Так отец решил. Витя — мужчина, продолжатель рода.
— Продолжатель? Да он же бухает третий год! А я, дура, каждые выходные к вам мотаюсь, стирку твою таскаю, таблетки покупаю!
— Витя болеет, ему помощь нужна…
— А мне не нужна? У меня двое детей, съемная квартира! Но я же не мужик, да?
Отец умер три дня назад. Инфаркт прямо за рулем своей любимой «Камри». Хорошо, что стоял на светофоре — никого не зацепил. Всю жизнь везучий был, даже помирать умудрился красиво.
Я сидела в родительской кухне, где каждая царапина на столе знакома с детства. Вот здесь я корябала ножом «Наташа + Серёжа», когда в седьмом классе влюбилась. Отец тогда отлупил ремнем — не за стол, а за то, что «девка, а туда же, за мальчишками бегает».
Витька в это время гонял на мопеде, который ему на шестнадцатилетие подарили. Разбил через неделю. Купили новый — «мальчику же надо».
— Помнишь, как я в мединститут поступила? — спросила у матери. — На бюджет. Сама. Репетиторов не было — денег жалко было. А Витьке потом три года платили за вышку, которую он так и не закончил.
Мать молчала, перебирая старые квитанции. Всегда так делала, когда разговор становился неудобным.
— А помнишь мою свадьбу? — я не могла остановиться. — Пятнадцать тысяч дали. «Больше не можем, доченька, у Вити кредит на машину». Зато когда Витька женился, квартиру первый взнос внесли. Правда, Ленка через год сбежала. От такого «продолжателя рода» только и остается что бежать.
— Не злословь про брата!
— Да что там злословить? Вся улица знает, как он нажирается и орет на весь двор. Соседи уже три раза полицию вызывали. А я, дура, бегу его отмазывать — «простите, брат болеет, мы лечим».
В дверь позвонили. На пороге стоял Витька собственной персоной. Красная рожа, запах перегара на три метра.
— Че расселись? — он ввалился в кухню. — Мам, бабки дай, мне надо.
— Витенька, мы о наследстве говорим…
— А че говорить? Батя всё правильно сделал. Квартира мне, дача мне, машина мне. Наташке — барахло всякое. Не обижайся, сестрёнка, но ты же замужем. Муж должен обеспечивать.
— Муж? — я рассмеялась. — Серёга на двух работах пашет, чтобы детей прокормить. А ты, «продолжатель рода», когда последний раз работал?
— Не твое дело!
— Мое! Я отцу памперсы меняла последний год! Я ночами не спала, когда у него приступы были! Где ты был?
— Болел я.
— Бухал ты!
Витька шагнул ко мне, замахнулся. Но я уже не та девочка, которая пряталась от него в детстве под кроватью. Схватила со стола кружку с остывшим чаем, плеснула ему в лицо.
— Ты что, совсем охренела? — он вытирался рукавом.
— Нет, протрезвела. Знаешь что? Забирай всё. Дом, дачу, машину. Подавись. Но маму — слышишь? — маму я забираю к себе.
— Че? — Витька опешил.
— Мам, собирай вещи. Поедешь к нам. Места мало, но внуков любишь же? Будешь с ними.
— Наташа, я не могу… дом… Витя…
— Витя пусть сам за собой памперсы меняет. Или домработницу нанимает. Ах да, на какие шиши? Пропьет же всё за год.
Мать смотрела на меня, как на чужую. Тридцать лет я молчала, терпела, улыбалась. «Наташа у нас золотая, всё понимает». Хватит.
— Мам, у тебя пенсия двадцать тысяч. У меня зарплата медсестры — тридцать. У Серёги — пятьдесят. Сложим — проживем. А у твоего Вити что? Дом, который он не может содержать? Машина, на которой ездить не умеет?
— Эй, ты чего удумала? — Витька протрезвел. — Мамка никуда не поедет!
— Поедет. Потому что я ей нужна, а ты — обуза. Мам, выбирай. Или со мной — там, где тебя любят. Или с ним — там, где ты обслуга.
Мать молчала долго. Потом встала, пошла в спальню. Витька заорал:
— Мам, ты куда? Мам!
Через десять минут она вышла с маленькой сумкой.
— Большие вещи потом заберу, — тихо сказала она.
— Мам, ты что? А кто мне готовить будет? Стирать?
Я взяла мать под руку, повела к двери. Витька бежал за нами по лестнице, орал:
— Вы что, сговорились? Это всё ты, Наташка! Ты её настроила! Дом мой! Всё моё! Батя мне оставил!
Уже садясь в такси, я обернулась:
— Правильно, Вить. Всё твоё. Дом, в котором некому готовить. Дача, где некому грядки полоть. Машина, которую некому мыть. Наслаждайся наследством, братец. Ты же мужик, продолжатель рода. Справишься.
Мать всю дорогу плакала. То ли от обиды, то ли от облегчения.
Дома Серёга молча обнял тещу. Дети повисли на бабушке. Младшая, пятилетняя Алёнка, потянула за руку:
— Баба, пойдем, я тебе свою комнату покажу! Мы с Максимкой тебе кровать поставили!
Вечером мать сидела на нашей маленькой кухне, пила чай с блинами, которые я наспех напекла.
— Наташ, — она взяла меня за руку. — Прости. Я всю жизнь неправильно жила. Думала, мужикам угождать надо. А счастье — вон оно, — кивнула на детей, которые делали уроки за столом.
Телефон разрывался — Витька звонил каждые пять минут. Я выключила звук.
Через неделю позвонила соседка:
— Наташ, брат твой дом продает. Риелторов водит.
— Пусть продает.
— А мама знает?
— Знает. Её выбор.
Через месяц Витька пропал. Вместе с деньгами от продажи дома. Мать даже не заплакала. Только сказала:
— Батя твой умный был. Знал, что Витька всё пропьет. Специально ему оставил. Чтобы ты, доченька, не мучилась потом, долги его разгребая.
— Мам, да какая разница уже…
— Есть разница. Вот, — она достала из сумки потертую папку. — Батя для тебя отдельно оформил. Сказал — когда помру, через год отдай.
Я открыла папку. Страховка на три миллиона. Выгодоприобретатель — я.
— Он знал, что я больная, — мать смахнула слезу. — Онкология. Полгода, может год. Хотел, чтобы ты после меня не бедствовала. А Витьке… Витьке он шанс дал. Не воспользовался.
Я обняла мать. Худенькая стала, как воробушек.
— Ничего, мам. Прорвемся. Вместе.
За окном шел снег. Первый снег этой зимы. Алёнка прилипла к стеклу:
— Мам, смотри, снежинки! Можно погулять?
— Можно, солнышко. Бабушку позови.
Жизнь продолжалась. Без наследства, без дома, без иллюзий. Но с тем, что действительно важно — с любовью.
А Витьку я больше не видела. Говорят, спился окончательно. Где-то по вокзалам ночует.
Продолжатель рода, блин.
