— Ты опять купила этот дешёвый сыр? — Глеб брезгливо поддел вилкой ломтик «Российского» и швырнул его обратно на тарелку. Кусок глухо шлепнулся, оставив жирный след. — Я же просил: «Маасдам». Или ты, Катя, к пятидесяти годам совсем оглохла?
Катя замерла у плиты. В руках у неё дымилась сковорода с котлетами. Внутри что-то оборвалось — та самая тонкая ниточка терпения, на которой держался этот брак последние двадцать лет.
— «Маасдам» стоит тысячу двести за килограмм, Глеб, — тихо, но с угрожающей вибрацией в голосе произнесла она. — А ты в этом месяце принёс двадцать тысяч. На четверых.
— Не попрекай меня деньгами! — взвизгнул муж, вскакивая со стула. Его лицо пошло красными пятнами. — Я кручусь как белка в колесе! Это ты транжиришь! Где твоя премия?
В кухню, шаркая стоптанными тапками, вплыла Раиса Викторовна. Свекровь, как всегда, материализовалась в момент скандала, словно акула, почуявшая кровь.
— Глебушка, сынок, не нервничай, тебе вредно давление, — заворковала она, метнув на невестку испепеляющий взгляд. — А ты, Катерина, могла бы и уважить кормильца. У моего сына тонкая душевная организация, ему качественное питание нужно. А Оленьке и Коле можно и кашу поесть, здоровее будут.
— Оленьке шестнадцать, ей нужны зимние сапоги, а Коля ходит в куртке с короткими рукавами! — Катя с грохотом опустила сковороду на подставку. Жир брызнул на столешницу.
— Не смей повышать голос на маму! — рявкнул Глеб, замахиваясь полотенцем, но, встретившись с ледяным взглядом жены, руку опустил. — Всё, аппетит испортила. Мам, пойдём к тебе, чай попьём.
Они ушли, громко хлопнув дверью своей комнаты. Катя опустилась на табурет. Руки дрожали. В коридоре послышался шепот детей. Оля и Коля стояли в дверях, испуганные, притихшие.
— Мам, не плачь, — Оля подошла и обняла её. — Я могу в старых сапогах походить, они только немного протекают…
Эти слова стали для Кати пощечиной. Больнее, чем крики мужа. Её дочь готова мочить ноги, чтобы папа мог есть дорогой сыр и ублажать свою маму. «Хватит», — подумала Катя. — «Больше ни одной слезинки».
На следующий день Катя взяла отгул. Она не пошла на работу, а отправилась в банк. Интуиция, женская, звериная, кричала ей, что двадцать тысяч зарплаты Глеба — это наглая ложь. Он работал прорабом на стройке элитного коттеджного поселка. Не мог он получать копейки.
В банке работала её одноклассница, Лариса. Женщина пробивная, жесткая, занимавшая должность начальника отдела.
— Катька, ты с ума сошла? Это конфиденциальная информация! — шипела Лариса, оглядываясь по сторонам в своём стеклянном кабинете.
— Лара, мне детей кормить нечем. Он говорит, что денег нет. Я просто хочу знать правду. Если я не права — я уйду и слова не скажу.
Лариса вздохнула, постучала наманикюренными пальцами по клавиатуре. Её брови поползли вверх, превращаясь в идеальные дуги изумления.
— Вот гад… — выдохнула она. — Катя, держись за стул. У него на счету накопления — почти два миллиона. И каждый месяц переводы… Раисе Викторовне. По пятьдесят, по семьдесят тысяч. С пометкой «на стройку».
— На какую стройку? — у Кати потемнело в глазах. — У них же дача разваливается, там только сарай.
— А вот это, подруга, тебе предстоит выяснить. Адрес перевода денег — не старая дача. Это участок в Заречье. Элитный район.
Катя вышла из банка, шатаясь. Воздух казался густым, как кисель. Двадцать лет. Двадцать лет она экономила на колготках, штопала детям одежду, отказывала себе в лишнем яблоке. А он строил дом. Не для семьи. Для мамы.
Вечером она вернулась домой поздно. Глеб и Раиса Викторовна сидели перед телевизором, щелкая семечки. Шелуха летела прямо на ковер, который Катя пылесосила вчера.
— Явилась, — буркнул Глеб, не поворачивая головы. — Ужин где? Мы голодные.
— В холодильнике мышь повесилась, Глеб. Ты же денег не дал, — спокойно ответила Катя. Она прошла в комнату, открыла шкаф и достала большой чемодан.
— Ты чего удумала? — Глеб напрягся, увидев чемодан. — К маме своей собралась? Давно пора, истеричка.
— Нет, Глеб. Это для твоих вещей.
Раиса Викторовна поперхнулась семечкой:
— Что?! Ты как с мужем разговариваешь, хамка? Это его квартира!
— Ошибаетесь, — Катя достала папку с документами. — Эту квартиру мне подарили мои родители за год до свадьбы. Глеб здесь только прописан. Временно. А теперь — слушайте меня внимательно.
Она швырнула на стол распечатку из банка, которую Лариса, нарушая все правила, всё-таки ей отдала.
— Два миллиона, Глеб. Дом в Заречье. Трёхэтажный, судя по смете.
В комнате повисла тишина. Такая плотная, что слышно было, как тикают дешевые часы на стене. Глеб побелел. Раиса Викторовна покраснела, хватаясь за сердце.
— Это… это ошибка! — заблеял Глеб. — Это деньги фирмы! Я просто держал их…
— Не ври! — Катя ударила ладонью по столу так, что подпрыгнула ваза с сухими цветами. — Я была в Заречье час назад. Я видела этот дом. И видела прораба. Он сказал, что хозяин — Глеб Сергеевич, строит родовое гнездо для любимой матушки.
Катя подошла к мужу вплотную. В её глазах, обычно мягких и уступчивых, теперь плескалась холодная сталь.
— Ты воровал у своих детей. Ты заставлял дочь ходить в рваных ботинках, пока покупал маме итальянскую плитку в ванную. Ты — не мужчина. Ты — паразит.
— Катенька, дочка, давай поговорим… — залепетала свекровь, мгновенно сменив тон с генеральского на просительный. — Бес попутал, мы хотели сюрприз…
— Сюрприз удался, — отрезала Катя. — У вас полчаса. Собирайте вещи. Оба.
— Ты не имеешь права! Я отсужу половину! — орал Глеб, пока запихивал рубашки в пакеты для мусора (чемодан Катя в последний момент отобрала, сказав, что он куплен на её премию).
— Попробуй, — усмехнулась Катя, опираясь на дверной косяк. — Я найму лучшего адвоката. Я докажу, что ты скрывал доходы. Алименты будут такими, что тебе придется продать свой недостроенный дворец. А теперь — вон!
Она вытолкала их за дверь. Глеб пытался уцепиться за косяк, кричал проклятия, но Коля, её тихий, скромный Коля, вдруг вышел из комнаты. В руках у четырнадцатилетнего подростка была бейсбольная бита, подарок дяди.
— Папа, уходи, — сказал он ломающимся басом. — Ты обидел маму.
Глеб осекся. Посмотрел на сына, потом на жену. И впервые в жизни в его глазах появился настоящий страх. Он понял: он потерял не просто квартиру. Он потерял тыл.
Дверь захлопнулась. Щелкнул замок. Из комнаты выбежала Оля, обняла мать. Следом подошел Коля. Они сидели втроем в коридоре, и впервые за много лет Кате дышалось легко.
Прошло полгода.
Звонок в дверь раздался субботним утром. Катя открыла дверь.
На пороге стоял Глеб. Он осунулся, под глазами залегли тени. На ногах были те самые ботинки, что он купил себе год назад, теперь уже изрядно поношенные.
— Кать… — голос его дрожал. — Можно войти? Я детям гостинцев принес.
Он протянул пакет с дешевыми пряниками и двумя шоколадками по акции.
— Детям? — Катя не отошла, перегораживая вход. — Дети в кино, с моим другом, Михаилом.
Глеб дернулся, как от удара током.
— С каким еще Михаилом? Ты что, мужика привела? В дом, где мои дети?!
— Следи за тоном, Глеб, — тихо произнесла Катя. Она даже не нахмурилась, просто чуть прищурила глаза.
Глеб тут же сжался, втянул голову в плечи. Он помнил тот вечер. Помнил суд, на котором Катя, спокойная и безжалостная, выбила из него твердые алименты. Помнил, как жить с мамой в недостроенном доме без отопления, потому что денег на завершение стройки не осталось — половину зарплаты списывали приставы. Раиса Викторовна пилила его с утра до ночи, обвиняя в том, что он «упустил такую удобную бабу».
— Прости… — прошептал он. — Я просто хотел узнать… Может, есть шанс? Кать, я изменился. Мама меня поедом ест. Я понял, как ты уставала. Я всё буду делать. Готовить, стирать. Только пусти обратно.
Катя смотрела на него и не чувствовала ничего. Ни злости, ни обиды. Только брезгливость, как к насекомому.
— Шансов нет, Глеб. Ты свой выбор сделал, когда между сапогами дочери и плиткой для мамы выбрал плитку.
— Но я же отец!
— Отец — это тот, кто заботится. А ты — просто биологический материал. Кстати, алименты за прошлый месяц пришли не полностью. Еще одна задержка — и я иду к приставам описывать твой «дворец». Ты меня понял?
— Понял, Катенька, понял, — закивал Глеб, пятясь к лифту. Он боялся её. Боялся её спокойного голоса, её уверенности. Он увидел женщину, которую сам же и закалил своими издевательствами, превратив из мягкой глины в гранит.
Катя закрыла дверь. Вернулась на кухню, где пахло свежесваренным кофе и пирогом с вишней. На столе завибрировал телефон. Сообщение от Михаила: «Мы с ребятами взяли билеты на море. Ты с нами? Вылет через неделю».
Катя улыбнулась и набрала: «Конечно».
Она посмотрела в окно. На улице, ссутулившись, брёл к остановке Глеб. Он выглядел маленьким и жалким. Жизнь, как строгий учитель, расставила всё по местам. Кому-то — солнечный берег и любовь детей, а кому-то — холодный недострой и вечное ворчание старой женщины, которую невозможно удовлетворить.
Катя сделала глоток кофе. Он был вкусным. И самое главное — она купила его сама, на свои деньги, и никто в этом мире больше не смел сказать ей, что она этого не заслуживает.
