Зинаида Васильевна поливала цветы на подоконнике, когда раздался звонок в дверь. Она не ждала гостей. Соседка Нина обычно заходила без звонка, просто стучала условным стуком. Почтальон приносил пенсию только на следующей неделе. Кто бы это мог быть?
Она отставила лейку, вытерла руки о фартук и пошла открывать. В глазок посмотрела по привычке — и отшатнулась от двери, схватившись за сердце.
На площадке стоял её сын. Игорь. Постаревший, с сединой на висках, с большой спортивной сумкой в руках. Смотрел прямо в глазок, будто знал, что она там.
Зинаида Васильевна открыла дверь. Слова застряли в горле.
— Здравствуй, мама, — сказал он.
Голос был тот же. Низкий, с хрипотцой. Только усталый какой-то, потухший.
— Игорь…
— Можно войти?
Она молча отступила в сторону. Сын вошёл, поставил сумку в прихожей. Огляделся — те же обои, тот же ковёр на стене, те же тапочки в углу. Ничего не изменилось за эти годы. Только мать стала совсем седой и как будто меньше ростом.
— Чаю? — спросила Зинаида Васильевна. Это было единственное, что она смогла из себя выдавить.
— Да. Спасибо.
Она ушла на кухню. Руки тряслись, когда наливала воду в чайник. Игорь. Её мальчик. Сын не звонил пять лет, а потом появился на пороге с вещами. Что случилось? Почему сейчас? Почему вообще пришёл — после всего, что было?
Она достала чашки, сахарницу, вазочку с печеньем. Обычные движения успокаивали. Пока руки заняты делом, можно не думать. Не чувствовать.
Игорь вошёл на кухню, сел за стол. Молчал. Она тоже молчала. Разлила чай, села напротив.
— Рассказывай, — сказала наконец.
Он поднял на неё глаза. Красные, воспалённые. То ли не спал, то ли плакал. Её сын никогда не плакал, даже в детстве. Гордый был, упрямый. В отца пошёл.
— Лариса меня выгнала.
Вот так. Просто и буднично. Как будто сообщил о погоде.
Зинаида Васильевна молча кивнула. Ждала продолжения.
— Я потерял работу. Фирма обанкротилась, всех сократили. Искал новую — не брали. Возраст уже не тот, везде молодых хотят. А Лариса… — он замолчал, сжал кулаки. — Сказала, что неудачники ей не нужны. Что она не для того замуж выходила, чтобы содержать здорового мужика.
— И выгнала?
— Квартира её. Точнее, её матери. Я там никто, только прописка была. Собрал вещи и ушёл.
Зинаида Васильевна смотрела на сына и не знала, что чувствовать. Радость, что он вернулся? Злорадство, что Лариса показала своё истинное лицо? Обиду за те пять лет молчания? Всё сразу, и ничего конкретного.
— А раньше прийти не мог? — спросила она. — До того, как припёрло?
Игорь опустил глаза.
— Мог. Не пришёл. Виноват.
— Виноват, — повторила она. — Пять лет ни звонка, ни весточки. Я номер твой набирала — ты трубку не брал. Писала сообщения — без ответа. Думала, может, случилось что. Может, болеешь. А ты просто… забыл про мать.
— Не забыл. Лариса…
— Не надо на неё всё валить, — перебила Зинаида Васильевна. — Ты взрослый мужик. Сам решения принимаешь.
Игорь молчал. Что тут скажешь? Она права.
Зинаида Васильевна встала, подошла к окну. За окном темнело. Обычный вечер, обычный двор с детской площадкой и скамейками. Только внутри всё перевернулось.
Она вспомнила, как всё началось. Игорю тогда было тридцать пять, он работал инженером на хорошем предприятии. Познакомился с Ларисой на каком-то корпоративе. Привёл знакомиться — высокая, ухоженная, на десять лет моложе. Смотрела на Зинаиду Васильевну как на пустое место. На её простенькую квартирку в хрущёвке, на её скромный стол с домашними пирогами — тоже как на что-то недостойное.
«Игорёк, ты серьёзно здесь вырос?» — спросила тогда Лариса, оглядывая комнату. И засмеялась. А Игорь засмеялся вместе с ней.
Вот тогда Зинаида Васильевна поняла, что теряет сына. Не сразу, по кусочку. Сначала он стал реже звонить. Потом реже приезжать. Потом начались придирки: почему у тебя, мама, всё так старомодно? Почему не сделаешь ремонт? Почему не переедешь в нормальный район?
Она терпела. Молчала. Надеялась, что пройдёт. Но не прошло.
Последняя их ссора случилась на свадьбе. Лариса не хотела приглашать свекровь — мол, гости все приличные, а она… Игорь уговорил. Зинаида Васильевна пришла в своём лучшем платье, с подарком — сервизом, который копила полгода. Лариса посмотрела на сервиз, скривилась и сказала: «Спасибо, у нас уже есть посуда». И отодвинула коробку в угол.
Зинаида Васильевна тогда не выдержала. Сказала всё, что думает — и про Ларису, и про то, как она крутит её сыном. Игорь встал на сторону жены. Кричал на мать прямо при гостях. Она ушла, не дождавшись конца торжества.
С тех пор они не общались. Пять лет.
— Мам, — голос сына вернул её в настоящее. — Я понимаю, что ты обижена. Имеешь право. Но мне некуда идти.
Она повернулась к нему.
— Друзья у тебя есть?
— Были. Когда деньги были, все дружили. А как узнали, что без работы… — он махнул рукой.
— А её родители? Они же тебя привечали вроде.
— Тёща сказала, что дочь права. Что нечего дармоеда содержать. Тесть вообще со мной разговаривать не стал.
Зинаида Васильевна усмехнулась. Вот и вся цена этой «приличной» семьи. Пока зять деньги приносил — был хорош. Как только перестал — выкинули, как сломанную вещь.
— А внучка? Соня как?
Игорь отвёл взгляд.
— Она с матерью осталась. Лариса сказала, что пока я не встану на ноги, видеться с дочкой не даст.
— Имеет право?
— Нет. Но она… — он запнулся. — Она сказала, что если я буду настаивать, расскажет Соне, какой я неудачник. Что опозорил семью.
Зинаида Васильевна покачала головой. Внучку она видела два раза в жизни. На той самой свадьбе, когда Лариса уже была беременна, и потом один раз, мельком, когда случайно столкнулись в магазине. Девочке тогда было три года. Сейчас уже восемь. Чужой ребёнок, которого она не знает и который не знает её.
— Оставайся, — сказала она.
Игорь поднял голову. В глазах — надежда, неверие.
— Правда?
— А куда тебя девать? На улицу? Ты мой сын. Хоть и непутёвый.
Она видела, как он борется с собой. Хочет встать, обнять, поблагодарить — и не может. Гордость не даёт. Та самая дурацкая гордость, которая и завела его в эту яму.
— Спасибо, мам.
— Не благодари пока. У меня условия будут.
Он напрягся.
— Какие?
— Первое: найдёшь работу. Любую, хоть дворником. Мужик должен работать. Второе: будешь помогать по дому. Я уже не молодая, тяжело всё самой. Третье: перестанешь жалеть себя. Надоело.
Игорь слушал молча. Кивнул.
— И последнее, — добавила она. — Внучку верни. Мне всё равно как, но я хочу её видеть. Она моя кровь, не только твоя.
— Мам, я не знаю, как…
— Разберёшься. Ты же умный, инженер.
Она встала, достала из шкафа постельное бельё.
— Ляжешь в своей комнате. Я там ничего не трогала. Всё как было.
Игорь прошёл в маленькую комнатку в конце коридора. Его детская. Старый письменный стол, полка с книгами, узкая кровать. На стене — плакат с машинами, который он повесил ещё в школе. Зинаида Васильевна не убирала, хотя соседки говорили: зачем тебе этот музей? Сын взрослый, своя жизнь.
А она не могла. Что-то внутри не давало. Будто знала, что он вернётся.
Ночью она не спала. Лежала, смотрела в потолок, слушала, как сын ворочается в соседней комнате. Тоже, видать, не спится.
Обида никуда не делась. Пять лет молчания — это не забывается за один вечер. Но он вернулся. Пусть не по своей воле, пусть потому что деваться некуда — но вернулся. И что теперь, выгнать? Отомстить? Сказать: ты ко мне так, и я к тебе так же?
Нет. Она не такая. И никогда такой не была.
Утром Зинаида Васильевна встала рано, как обычно. Приготовила завтрак — кашу, яичницу, бутерброды с сыром. Когда Игорь вышел на кухню, заспанный, в старой футболке, — на столе уже всё стояло.
— Садись. Ешь.
Он ел жадно, как в детстве. Она смотрела на него и думала: похудел, осунулся. Видно, что последние месяцы дались нелегко.
— Мам, я вчера ночью думал…
— Поменьше думай, побольше делай.
— Нет, послушай. Я хочу извиниться. Нормально, не на бегу. За всё, что было. За свадьбу, за молчание, за то, что не защитил тебя тогда. Лариса говорила гадости, а я молчал. Или соглашался. Как тряпка.
Зинаида Васильевна отложила ложку.
— Почему?
— Не знаю. Боялся, наверное. Что она уйдёт, что останусь один. Она красивая, успешная, подруги все завидовали. А я… — он помолчал. — Хотел соответствовать. Думал, если буду как она хочет — буду достоин.
— Достоин чего?
— Её. Той жизни. Всего этого блеска.
Зинаида Васильевна покачала головой.
— Дурак ты, Игорь. Был дурак и остался. Но хоть честный стал, и то прогресс.
Прошёл месяц. Игорь устроился на работу — не инженером, но и не дворником. Взяли мастером на мебельную фабрику. Зарплата небольшая, зато стабильная. Он вставал рано, приходил поздно, уставший, но какой-то другой. Не тот потерянный человек, что стоял на пороге с сумкой.
Лариса позвонила через три недели. Зинаида Васильевна слышала разговор — Игорь говорил в коридоре, не прячась.
— Нет, возвращаться не буду. Хочешь развод — подавай, я подпишу. Дочку хочу видеть, это моё право, буду добиваться через суд, если не дашь. Да, у матери. Да, мне хорошо. Нет, не твоё дело.
Повесил трубку, вернулся на кухню. Зинаида Васильевна делала вид, что не слышала.
— Развод будет, — сказал он. — И Соню буду видеть. Договорились пока так: каждые выходные она у меня.
— У тебя — это здесь?
— Если ты не против.
— Конечно, не против. Внучка родная.
В первые выходные Зинаида Васильевна волновалась, как девочка. Испекла пирогов, купила сока и сладостей, достала из шкафа детские книжки — те самые, по которым читала когда-то маленькому Игорю.
Соня оказалась тихой, застенчивой девочкой с большими серьёзными глазами. Смотрела на бабушку с любопытством, но без страха.
— Ты правда папина мама? — спросила она.
— Правда.
— А почему я тебя раньше не видела?
Зинаида Васильевна посмотрела на сына. Тот отвернулся.
— Так бывает, — сказала она. — Взрослые иногда ссорятся и не общаются. Но это неправильно. Теперь мы будем видеться часто.
Соня кивнула. Попробовала пирог, улыбнулась.
— Вкусно. Мама такие не печёт.
— Научу тебя, если хочешь.
К вечеру они уже лепили вместе пельмени. Соня старательно защипывала края, высунув язык от усердия. Игорь смотрел на них, и в глазах его было что-то, чего Зинаида Васильевна давно не видела. Может, благодарность. А может, понимание того, что он чуть не потерял.
Когда внучка уснула на диване, обняв старого плюшевого медведя, который когда-то принадлежал Игорю, мать и сын сидели на кухне и пили чай. Молча. Но это было хорошее молчание, не тяжёлое.
— Спасибо, мам, — сказал наконец Игорь.
— За что?
— За всё. За то, что приняла. Что не припоминаешь каждый день. Что с Соней возишься.
Зинаида Васильевна махнула рукой.
— Ты мой сын. Она моя внучка. Какие тут благодарности?
— Я столько лет потерял. И ты из-за меня потеряла.
— Значит, будем наверстывать. Время ещё есть.
Она смотрела на спящую внучку, на сына, который наконец-то стал похож на человека, а не на тень при чужой жене. Обида не исчезла совсем — такие раны заживают медленно. Но она уже не кровоточила.
Жизнь странная штука. Забирает одно, даёт другое. Пять лет одиночества, пустые праздники, молчащий телефон. А потом — звонок в дверь, сын на пороге, и всё начинается сначала.
Нет, не сначала. По-новому. Лучше, чем было.
