Дверь квартиры распахнулась с таким грохотом, что задрожали стёкла в старом буфете.
— Ты не получишь ключей от этой квартиры! Здесь живу я и моя новая семья! — голос отца гремел в прихожей, отражаясь от стен.
Марина замерла на пороге, сжимая в руке паспорт и свидетельство о праве собственности. Двадцать три года. Ровно двадцать три года она не переступала этот порог.
— Папа, я не за ключами пришла, — её голос дрожал, но она заставила себя говорить твёрдо. — Мне нужны документы мамы. Её медицинская книжка, свидетельство о браке. Для оформления наследства.
— Какого наследства?! — Виктор Сергеевич шагнул вперёд, загораживая проход. — Эта квартира моя! Я здесь прописан, я здесь живу!
— Квартира была на маме, — Марина протянула документы. — Вот, смотри. После её смерти я единственная наследница.
Из глубины квартиры донёсся тихий женский голос:
— Витя, пусти её. Поговорите спокойно.
— Молчи, Светлана! Это не твоё дело! — рявкнул отец, не оборачиваясь.
Марина увидела в тёмном коридоре силуэт невысокой женщины лет сорока пяти. Та стояла, прижав руки к груди, и в её позе читалось желание стать невидимой.
— Я не выгоняю вас, — Марина сделала шаг внутрь. — Я просто хочу разобраться с документами. И поговорить. Папа, мы двадцать три года не виделись.
— Это ты не хотела меня видеть! — он ткнул пальцем в её сторону. — Это ты отказалась приезжать, когда твоя мать совсем плохая стала! Где ты тогда была?!
— Я была в Петербурге! Я работала, у меня кредиты, я не могла бросить всё и…
— Не могла! — передразнил он. — А я, значит, мог? Я за ней ухаживал! Я к врачам её возил! Я!
Марина почувствовала, как к горлу подкатывает знакомый ком. Этот голос, эти интонации — всё вернулось разом. Вот так же он кричал на маму, когда Марине было пятнадцать. Вот так же бил кулаком по столу, когда она получила четвёрку по алгебре.
— Пап, давай я зайду. Просто зайду и возьму то, что мне нужно. Я не хочу ссориться.
— Зайти?! — он засмеялся коротко и зло. — Ты хочешь зайти в МОЮ квартиру, забрать МОИ документы и выставить меня на улицу! Думаешь, я не понимаю?
— Виктор, — Светлана тихо подошла ближе. — Дай девочке пройти. Она же твоя дочь.
— Я тебе сказал — не лезь! — он обернулся к ней, и Светлана инстинктивно отшатнулась.
Марина видела этот жест. Она слишком хорошо его знала.
— Ты её бьёшь? — вырвалось у неё прежде, чем она успела подумать.
Виктор Сергеевич медленно повернулся к дочери. Лицо его налилось кровью.
— Что ты сказала?
— Я спросила, ты бьёшь Светлану? Как бил маму?
— Я никогда… — он сжал кулаки. — Твоя мать сама…
— Сама что? Сама падала? Сама билась головой об углы? — голос Марины стал громче. — Я всё помню, пап. Я помню каждый раз.
— Неправда! Ты выдумываешь! Твоя мать тебе голову задурила!
— Моя мать молчала! Всегда! Даже когда я её умоляла уйти от тебя! Она говорила: «Он твой отец, он нас любит, просто не умеет по-другому».
Светлана всхлипнула. Виктор резко обернулся к ней:
— Ты чего? Тоже считаешь, что я тиран?
— Нет, я… я просто… — женщина замялась, глядя в пол.
Марина шагнула вперёд:
— Светлана, можно я спрошу? Почему вы стоите в коридоре в своей квартире? Почему боитесь сказать слово?
— Это не твоё дело! — гаркнул отец.
— Моё, — возразила Марина. — Потому что двадцать три года назад на этом же месте стояла моя мать. Точно так же. И я не хочу, чтобы ещё одна женщина…
— Всё! Хватит! — Виктор схватил Марину за руку, разворачивая к выходу. — Уходи! Немедленно!
— Больно! Пап, отпусти!
— Сказал — уходи!
— Витя, пусти её! — Светлана вцепилась в его другую руку.
Он оттолкнул её так, что женщина отлетела к стене. Марина услышала глухой удар.
Что-то оборвалось внутри. Все эти годы, вся боль, весь страх — всё вырвалось наружу:
— Отпусти меня, или я вызову полицию! Прямо сейчас!
Рука разжалась. Виктор Сергеевич отступил, тяжело дыша.
— Убирайся, — процедил он. — И больше не приходи. Ни за какими документами, ни за квартирой. Ничего ты не получишь.
Марина потерла запястье. На коже уже проступали красные следы от пальцев.
— Получу, — сказала она тихо. — Потому что это законно. Квартира была мамина. Она завещала её мне. А тебе она оставила только право пожизненного проживания. Я не могу тебя выселить, даже если захочу. Но всё остальное — документы, вещи мамы — это моё.
Отец смотрел на неё остекленевшим взглядом.
— Ты… читала завещание?
— Вчера получила у нотариуса.
Тишина повисла тяжёлая, почти осязаемая. Где-то капала вода в кухне. За стеной плакал чей-то ребёнок.
— Мама составила его за месяц до смерти, — продолжала Марина. — Когда ты в командировке был. Она всё предусмотрела. Ты можешь жить здесь, но продать, обменять, подарить — ничего не сможешь. Это моя собственность.
Виктор Сергеевич опустился на табуретку у двери. Будто разом постарел лет на десять.
— Она… она меня предала…
— Она себя защитила, — поправила Марина. — И меня. Папа, я правда не хочу тебя выгонять. Живи. Просто дай мне забрать мамины вещи. И давай… давай попробуем хотя бы по-человечески.
Он молчал, уставившись в пол. Светлана осторожно подошла, коснулась его плеча:
— Витя, может, она права? Может, хватит?..
— Что хватит?! — он вскинул голову. — Что ты понимаешь?! Я тридцать лет с Галиной прожил! Тридцать! А она… она за моей спиной…
Голос сорвался. Марина вдруг увидела, что у отца блестят глаза. Неужели слёзы?
— Пап, — она присела рядом на корточки. — Мама тебя любила. Правда. Но она боялась. Ты понимаешь? Она боялась каждый день.
— Я никогда… не хотел… — он провёл рукой по лицу. — Это просто… выходило само. Когда злился. Я не мог остановиться.
— Но должен был.
— Знаю.
Они сидели молча. Светлана стояла у стены, не зная, уйти или остаться.
Наконец Виктор поднялся:
— Заходи. Бери что нужно.
Марина прошла в квартиру. Двухкомнатная хрущёвка была такой же, как двадцать три года назад. Тот же жёлтый линолеум, та же голубая плитка в ванной. Только мебель частично новая.
— Мамина комната?
— Там, — отец кивнул на дальнюю дверь. — Я там не… я туда не захожу. Светлана раз в неделю убирает пыль, и всё.
Марина толкнула дверь. Комната встретила её запахом старого крема и маминых духов «Красная Москва». На стене висели те же фотографии: Марина в школьной форме, Марина с мамой на море, Марина с дипломом.
Её фотографий не было.
— Она убрала твои, когда ты последний раз нагрубила ей по телефону, — послышался голос отца из-за спины. — Сказала: «Раз дочь считает, что я неправильно живу, пусть живёт без меня».
Марина оперлась о стол. Она помнила тот звонок. За три месяца до маминой смерти.
«Почему ты не уходишь от него?! Почему терпишь?!»
«Это мой муж, Марина. Мой выбор».
«Твой выбор медленно тебя убивает!»
«Не преувеличивай. Витя не такой плохой, как ты думаешь».
— Она защищала тебя даже от меня, — тихо сказала Марина.
— Я знаю.
Отец стоял в дверях, сгорбившись.
— Я знаю, что она меня любила. Больше, чем я заслуживал. Марина… я… господи, как это сказать…
Он замолчал. Марина ждала.
— Я сожалею.
Два слова. Впервые за всю её жизнь.
— Я сожалею обо всём. О том, как жил. О том, что не смог измениться, даже когда она заболела. О том, что ты ушла. О том, что… что мы потеряли столько лет.
Марина почувствовала, как по щекам текут слёзы. Она даже не поняла, когда заплакала.
— Почему ты не мог сказать это раньше?
— Не знаю. Гордость, наверное. Или страх. Мне всегда казалось, что если признаю… то всё рухнет. Что я рухну. Что меня не останется.
— А теперь?
— Теперь я понял, что меня и так почти не осталось. Светлана… она хорошая. Она меня терпит, представляешь? После Галины я думал, что никто никогда… Но она появилась. И я так боюсь, что повторю всё заново.
Он прошёл в комнату, сел на мамину кровать:
— Когда ты сегодня пришла и спросила, бью ли я её… Меня как током ударило. Потому что я… я иногда замечаю, что рука сама сжимается. Когда я злюсь. Когда она что-то не так говорит. И я пугаюсь. Каждый раз пугаюсь.
Марина села рядом:
— Ты должен уйти к психологу, пап.
— Я знаю. Светлана говорила. Но я… я не могу признаться чужому человеку…
— Должен. Иначе повторишь с ней то, что было с мамой. А она этого не заслуживает. Никто не заслуживает.
Он кивнул, глядя на свои руки:
— Твоя мать просила меня пойти к врачу. Лет пятнадцать назад. После того случая с…
— С осколком графина, — закончила Марина. — Помню. У меня до сих пор шрам на руке.
— Господи, — он закрыл лицо руками. — Господи, Маринка, за что ты меня вообще слушаешь? Почему не плюнула в лицо и не ушла?
— Потому что ты мой отец. И потому что мама тебя любила. А ещё… — Марина запнулась. — А ещё потому что, несмотря на всё, я помню хорошее. Помню, как ты учил меня кататься на велосипеде. Как читал на ночь «Маугли». Как плакал на моём выпускном.
— Я тогда плакал, потому что понимал: ты уедешь. И будешь права. Что ты должна уехать от такого отца.
Они сидели молча. За окном гудели машины. Светлана тихо возилась на кухне, звенела посудой.
— Давай попробуем заново, — вдруг сказала Марина. — Не как раньше. По-другому. Ты пойдёшь к психологу. Мы будем иногда созваниваться. Я буду приезжать. Может, даже с Ксенией познакомлю.
Отец вскинул голову:
— У тебя… дочь?
— Ей восемь. Твоя внучка. Я не говорила, потому что…
— Потому что боялась меня к ней подпускать, — закончил он. — Правильно боялась. Но я… Марина, можно я увижу её хоть на фотографии?
Она достала телефон, открыла галерею. Ксения на карусели, Ксения с мороженым, Ксения за уроками.
Виктор Сергеевич смотрел, и слёзы текли по его щекам открыто, без стыда:
— Она на тебя похожа. Совсем на тебя маленькую.
— Говорят, на маму больше.
— На Галину, — кивнул он. — Да. Вот тут, в глазах… Господи, как я всё испортил. Восемь лет. Восемь лет я мог быть дедушкой.
— Ещё не поздно, — Марина коснулась его руки. — Но при условии. Никакого насилия. Ни физического, ни психологического. При первом же…
— При первом же ты заберёшь её и больше не дашь мне видеться, — договорил он. — Я понимаю. И правильно сделаешь.
Вошла Светлана с подносом:
— Я чаю заварила. Может, попьёте?
Марина посмотрела на неё внимательно. Синяка не было, но в движениях читалась привычная настороженность.
— Светлана, а вы давно с папой вместе?
— Три года, — женщина поставила поднос на стол. — После смерти вашей мамы полгода прошло, мы познакомились в поликлинике. Я там работаю, медсестрой.
— Она мне давление мерила, — хмыкнул Виктор. — Я тогда совсем плохой был. После Галиных похорон будто рухнул весь. Ходил как зомби.
— Он очень тосковал, — тихо сказала Светлана. — Всё время про неё говорил. Как любил, как жалеет.
— И ты выдержала это? — удивилась Марина.
— А что делать? Любовь она такая. Не выбирает, на кого свалиться.
Марина поймала её взгляд. В нём читалась усталость и одновременно какая-то странная надежда.
— Светлана, если ему станет плохо, если он начнёт… ну вы понимаете. Звоните мне. Вот мой номер, — она записала его на бумажке. — Я помогу. И психолога помогу найти хорошего. Для вас обоих.
— Спасибо, — женщина спрятала бумажку в карман халата. — Вы знаете, он не плохой. Правда. Просто… сложный. А я… я думала, что смогу его изменить. Любовью.
— Любовью нельзя изменить человека, — мягко сказала Марина. — Можно только помочь ему измениться самому. Если он сам захочет.
— Я хочу, — тихо произнёс Виктор. — Впервые в жизни по-настоящему хочу.
Они пили чай молча. Потом Марина собрала мамины документы, несколько фотографий, мамино любимое платье в цветочек.
— Можно я иногда буду приходить? — спросила она на пороге. — Просто так. Чай пить.
— Приходи, — отец обнял её неловко, будто боялся сделать больно. — Приходи, дочка.
Марина вышла на лестничную площадку и остановилась перевести дух. Двадцать три года. Двадцать три года страха, обид, недосказанности. А потребовалось всего два часа, чтобы сдвинуться с мёртвой точки.
Телефон завибрировал. Сообщение от неизвестного номера:
«Это Светлана. Спасибо вам. За то, что не ушли. За то, что дали шанс».
Марина набрала ответ:
«Берегите друг друга. И помните — от проблем не убежать. Их можно только решить».
Спускаясь по лестнице, она думала о маме. О том, как мама до последнего надеялась, что папа изменится. О том, как всё-таки любила его, несмотря ни на что. И о том, что любовь — это не всегда правильно, не всегда безопасно, но иногда даёт людям последний шанс стать лучше.
Во дворе дети играли в салки. Марина остановилась, достала телефон и позвонила Ксении:
— Привет, солнышко. Как дела? Слушай, я тут подумала… помнишь, ты спрашивала про дедушку? Хочешь с ним познакомиться?
Голос дочери зазвенел от радости:
— Правда?! Когда?! Завтра можно?!
— Нет, не завтра. Нам нужно время. Дедушке нужно время. Но скоро, обещаю. Только при одном условии: если ты увидишь, что что-то не так, ты мне сразу скажешь. Договорились?
— Договорились, мам. А дедушка добрый?
Марина посмотрела на окна родной квартиры. Там, за занавеской, мелькнула чья-то тень.
— Он старается, — ответила она. — Он очень старается стать добрым. И знаешь что? Иногда этого достаточно для начала.
