Людмила узнала обо всём случайно. Позвонила соседка тётя Шура, с которой мать дружила много лет, и спросила, правда ли, что дом теперь Иринкин. Людмила сначала не поняла, переспросила. Тётя Шура замялась, извинилась и повесила трубку.
Весь вечер Людмила не находила себе места. Ходила по квартире, пытаясь успокоиться. Может, соседка что-то напутала? Может, речь шла о чём-то другом? Но внутри уже поселилась тревога — холодная, липкая.
Она позвонила отцу. Трубку он взял не сразу, голос звучал глухо.
— Пап, это правда?
— Что именно?
— Про дом. Что ты его на Ирину переписал.
Молчание. Долгое, тяжёлое. Потом отец кашлянул и сказал:
— А что тут такого? Мой дом, что хочу, то и делаю.
— Но почему на неё? Я же тоже твоя дочь.
— Ты старшая — тебе ничего не положено, — сказал отец, и в голосе его не было ни тени сомнения. — У тебя квартира есть, муж работает. А Иринка одна, ей помощь нужна.
Людмила села на табуретку в прихожей. Ноги не держали.
— Пап, я пятнадцать лет в этот дом вкладывалась. Крышу меняли — я деньги давала. Котёл новый — тоже я. Забор, окна, ремонт в кухне…
— Это была твоя добрая воля. Я тебя не просил.
— Не просил? Ты говорил — помоги, доча, пенсия маленькая, не хватает. И я помогала. А теперь…
— Разговор окончен, — отец положил трубку.
Людмила сидела в темноте и смотрела в стену. Сорок семь лет. Сорок семь лет она была старшей дочерью, той, на которую можно положиться. Той, которая всегда поможет, подстрахует, выручит. И вот теперь — ничего не положено.
История их семьи была обычной для небольшого города. Отец Геннадий Петрович работал на заводе, мать — в школьной столовой. Две дочери с разницей в восемь лет: Людмила и Ирина. Дом в частном секторе достался отцу от его родителей, там прошло всё детство.
Людмила помнила этот дом другим — с покосившимся крыльцом, с печным отоплением, с туалетом на улице. Это она, уже взрослая, уговорила родителей провести газ. Она нашла мастеров, договорилась о цене, оплатила половину работ. Потом был водопровод, канализация, пластиковые окна. Каждый год что-то ремонтировали, улучшали, вкладывали.
Ирина в это время жила своей жизнью. Училась кое-как, работала от случая к случаю, меняла мужчин как перчатки. Родители её жалели — младшенькая, неприспособленная, несчастная. А Людмила была сильной, успешной, самостоятельной. К ней и требований больше, и внимания меньше.
Мать всегда говорила: «Ты справишься, ты умная. А Иринке помочь надо, она без поддержки пропадёт».
И Людмила справлялась. Окончила институт, вышла замуж за хорошего человека, родила сына, сделала карьеру. Всё своими руками, своим трудом. И при этом никогда не забывала о родителях — звонила каждый день, приезжала каждые выходные, привозила продукты и лекарства.
А Ирина появлялась раз в полгода, пустая и весёлая, целовала маму в щёку, брала денег «до зарплаты» и исчезала снова. Мать после её визитов плакала, но говорила — это от радости, соскучилась по младшенькой.
Теперь матери уже пять лет как нет рядом. Она уехала к сестре в другой город — после инсульта ей нужен был постоянный уход, а тётя Валя вызвалась помочь. Отец остался один в большом доме. И Людмила, как всегда, взяла на себя заботу о нём.
Муж Сергей нашёл её на кухне в три часа ночи. Она сидела за столом и пила остывший чай.
— Люд, ты чего не спишь?
Она рассказала. Сергей слушал молча, потом сел рядом.
— Знаешь, я не удивлён.
— Почему?
— Потому что твой отец всегда так делал. Ты для него — рабочая лошадка. Надёжная, безотказная. А Иринка — любимица. Ей можно всё, с неё спроса нет.
— Но это же несправедливо.
— Конечно, несправедливо. Только он так не считает. Для него справедливо — это когда младшей достаётся больше, потому что она «слабее».
Людмила молчала. В словах мужа была правда, которую она не хотела признавать все эти годы.
— Что мне теперь делать?
— А что тут сделаешь? Дом его, он имеет право распоряжаться. Дарственную не оспоришь — он в здравом уме, никто его не принуждал.
— Я столько денег туда вложила…
— Чеки сохранились?
Людмила покачала головой. Какие чеки? Она же родителям помогала, не чужим людям. Кто хранит чеки, когда помогает семье?
Сергей обнял её.
— Забудь про этот дом. Он того не стоит. У нас своя квартира, свой сын, своя жизнь. А отец… Он сделал свой выбор. Пусть живёт с ним.
Людмила позвонила Ирине на следующий день. Сестра ответила не сразу, голос был сонный.
— Чего тебе?
— Хотела спросить про дом.
— А что про дом? Папа мне подарил, всё законно. Нотариус оформил.
— И тебе не стыдно?
Ирина хмыкнула.
— А чего мне должно быть стыдно? Я папина дочь, такая же как ты. Почему мне не должно достаться?
— Потому что я пятнадцать лет этот дом содержала. А ты палец о палец не ударила.
— Это твой выбор был. Тебя никто не заставлял. А теперь ты злишься, что награды не получила. Типичная старшая сестра — всю жизнь в героиню играла, а теперь обижается.
Людмила почувствовала, как внутри поднимается волна ярости.
— Я не играла. Я помогала родителям.
— Ну и молодец. Помогала — значит, хороший человек. А дом — это другое. Дом папа решил мне оставить. Смирись.
— А что ты с ним делать будешь?
Ирина помолчала.
— Продам, наверное. Мне деньги нужны. Долги отдать, на ноги встать.
— Продашь? Родительский дом продашь?
— А что мне с ним делать? Жить в этой дыре? Я городской человек, мне там скучно.
Людмила положила трубку. Руки тряслись.
Отец позвонил через неделю. Голос был виноватый, просительный.
— Люд, ты приедешь в субботу? Мне тут помочь надо, забор покосился.
— Нет.
— Как — нет?
— Так — нет. Я больше не приеду. Дом теперь Иринкин — пусть она и помогает.
— Да какая из неё помощница? У неё руки из одного места растут.
— Это уже не моя проблема, пап.
— Люда, ну ты же понимаешь… Я же не со зла. Просто Иринке нужнее.
— Я понимаю. Понимаю, что для тебя я всегда была второй. Надёжной, удобной, но второй. Ну что ж, теперь у тебя осталась только первая. Справляйтесь.
Она повесила трубку и расплакалась. Первый раз за все эти дни — по-настоящему, навзрыд.
Прошёл месяц. Людмила держала слово — не звонила, не приезжала. Было тяжело, но она понимала: если сейчас сдастся, всё вернётся на круги своя. Опять будет тащить на себе чужие проблемы, опять будет удобной и безотказной.
Тётя Шура звонила регулярно, рассказывала новости. Ирина приезжала один раз, поругалась с отцом из-за денег и уехала. Забор так и стоял покосившийся. В доме что-то сломалось с отоплением, отец мёрзнет.
— Люд, может, съездишь? — просила тётя Шура. — Жалко его, старый уже.
— Нет, тёть Шур. Пусть Ирина едет. Она теперь хозяйка.
— Да какая хозяйка? Она уже покупателей ищет на дом.
Людмила молчала. Больно было, но она не поддавалась.
Отец сам приехал к ней в конце февраля. Стоял на пороге — постаревший, ссутулившийся, в старом пальто.
— Пустишь?
Она посторонилась. Он вошёл, сел на табуретку в прихожей — на ту самую, где она сидела в тот вечер.
— Я всё испортил, да?
Людмила не ответила.
— Иринка дом продаёт. Уже задаток взяла. Говорит — съезжай, папа, я тебе комнату в общежитии сниму.
— В общежитии?
— Ну да. Говорит, ей деньги нужны срочно. Какие-то долги, проблемы… Я не вникал.
Людмила смотрела на отца и не знала, что чувствует. Злорадство? Нет, скорее усталость. И жалость — тяжёлую, безнадёжную.
— И что ты хочешь от меня?
— Не знаю. Поговорить с ней, может? Ты же умная, убедительная…
— Нет, пап. Это твоя история. Ты её начал — ты и заканчивай.
— Она меня не слушает.
— А ты её слушал? Когда она деньги у тебя брала и не возвращала? Когда врала про работу, про отношения? Ты всё ей прощал, потому что младшенькая. Вот и получил.
Отец молчал. Потом поднял на неё глаза — красные, воспалённые.
— Люда, прости меня. Я был неправ. Ты… Ты лучшая дочь, какая только может быть. А я — старый дурак.
Людмила присела рядом с ним.
— Я не хочу твой дом, пап. Никогда не хотела. Я хотела, чтобы ты меня любил так же, как Ирину. Просто любил — без условий, без сравнений.
— Я тебя люблю, доча.
— Может быть. Но ты никогда этого не показывал. Для тебя я всегда была той, кто должен помогать. А Ирина — той, кого нужно жалеть.
Они сидели в прихожей и молчали. За окном падал мокрый снег. Сергей заглянул из комнаты, увидел тестя, молча ушёл обратно.
— Что мне делать, Люда?
— Не знаю, пап. Может, поговорить с Ириной по-настоящему. Без жалости, без скидок. Сказать ей, что ты не согласен с продажей. Что это твой дом, пока ты в нём живёшь.
— Она не послушает.
— Может, и не послушает. Но ты хотя бы попробуешь.
Отец уехал вечером. Людмила не знала, чем закончится его разговор с Ириной. И, честно говоря, не очень хотела знать.
Но через месяц тётя Шура сообщила: продажа отменилась. Ирина поскандалила с отцом, но он впервые в жизни стоял на своём. Сказал — пока жив, из дома не уйду. Хочешь продавать — жди.
А ещё через полгода Ирина позвонила сама. Просила денег — в очередной раз. Людмила отказала. Спокойно, без злости. Просто — нет.
Отношения с отцом так и не стали прежними. Людмила приезжала иногда, помогала по мелочам, но той слепой преданности уже не было. Она научилась говорить «нет», научилась ставить границы. И, странное дело, отец стал относиться к ней с бо́льшим уважением.
А дом… Дом так и остался Иринкин по документам. Но Людмила больше не считала это несправедливостью. Она поняла простую вещь: наследство — это не мерило любви. И уж точно не то, ради чего стоит разрушать себя.
У неё была своя жизнь, своя семья, своя история. И она сама решала, какой эта история будет.
