Мы вернулись из роддома в пятницу вечером. Андрей вёз осторожно, притормаживал на каждой кочке, хотя дорога была ровной. На заднем сиденье в автолюльке спала Машенька — три дня от роду, два килограмма восемьсот граммов счастья.
Я смотрела в окно и думала о том, как сейчас войду в нашу квартиру, положу дочку в кроватку, которую мы купили ещё в августе, и наконец-то усну в своей постели. Пять дней в роддоме вымотали меня до предела.
Андрей припарковался у подъезда, помог мне выйти, взял автолюльку. Мы поднялись на третий этаж. У двери нашей квартиры стояла Зинаида Фёдоровна, его мать. Я не удивилась — она обещала прийти помочь в первые дни. Но что-то в её позе насторожило меня. Она стояла, скрестив руки на груди, и смотрела на нас так, будто мы пришли незваными гостями.
— Мама, ты чего тут? — спросил Андрей. — Заходи, я сейчас открою.
— Никуда ты не откроешь.
Андрей замер с ключами в руке.
— В смысле?
— В прямом. Я вырастила сына не для того, чтобы ты его забрала, — свекровь встала в дверях и не пускала нас домой. — Эта квартира принадлежит нашей семье. А ты тут никто.
Я стояла, держась за перила, и не могла поверить в происходящее. Ноги подкашивались от слабости, швы тянули, голова кружилась. А свекровь смотрела на меня с такой ненавистью, будто я отняла у неё самое дорогое.
— Мама, ты что несёшь? Пусти нас, Катя еле стоит.
— А мне какое дело? Пусть к своей матери едет. Там её место.
Машенька проснулась и заплакала. Тонкий, пронзительный плач новорождённого резанул по нервам. Я потянулась к автолюльке, но Зинаида Фёдоровна перехватила её у Андрея.
— Внучку я заберу. А эта пусть убирается.
— Отдай ребёнка! — я сама не узнала свой голос.
— Не отдам. Ребёнок — кровь Андрея, моя кровь. А ты посторонняя.
Андрей стоял между нами, растерянный, бледный. Я ждала, что он что-то сделает, скажет, заберёт у матери нашу дочь. Но он молчал.
— Андрей, — сказала я. — Скажи ей.
— Мама, ну хватит уже… — голос его звучал жалко, просительно.
— Я сказала — она уходит. Или ты тоже уходишь. Выбирай.
Вот тогда я поняла, что всё серьёзно. Это не каприз, не плохое настроение. Это война. И я в ней — враг.
История наших отношений со свекровью началась задолго до того вечера. Когда Андрей привёл меня знакомиться с родителями, Зинаида Фёдоровна смерила меня взглядом с головы до ног и сказала:
— Симпатичная. Только худая слишком. Рожать тяжело будет.
Тогда я списала это на своеобразный юмор. Потом были другие звоночки — замечания о моей причёске, одежде, работе, кулинарных способностях. Андрей отшучивался, говорил, что мама просто беспокоится, что она такая со всеми.
Когда мы поженились и въехали в эту квартиру — она досталась Андрею от бабушки — Зинаида Фёдоровна приезжала каждый день. Проверяла чистоту, заглядывала в холодильник, переставляла мои вещи. Я терпела. Думала — притрёмся, привыкнем друг к другу.
Когда я забеременела, стало ещё хуже. Свекровь контролировала каждый мой шаг: что ем, сколько сплю, куда хожу. Кричала на меня, если я поднимала что-то тяжелее чашки. Говорила Андрею, что я неправильно вынашиваю его ребёнка.
Но я и представить не могла, что дойдёт до такого.
Соседка из квартиры напротив вышла на шум. Увидела нас — меня, прислонившуюся к стене, Андрея между двух огней, свекровь с автолюлькой в руках.
— Что тут происходит?
— Не ваше дело, — отрезала Зинаида Фёдоровна.
— Она не пускает нас в квартиру, — сказала я. — И забрала ребёнка.
Соседка, Нина Сергеевна, пожилая учительница на пенсии, нахмурилась.
— Зинаида, отдай девочке ребёнка. Ты что творишь?
— А вы не лезьте. Это семейное дело.
— Семейное дело — когда за закрытой дверью. А тут подъезд, люди ходят. Отдай ребёнка, говорю.
Машенька всё ещё плакала. Я чувствовала, как молоко приливает к груди, как всё тело рвётся к дочери. Сделала шаг вперёд.
— Отдайте мне моего ребёнка.
— Твоего? — свекровь усмехнулась. — Это ребёнок моего сына. А ты… Ты инкубатор, больше ничего.
Нина Сергеевна достала телефон.
— Сейчас полицию вызову.
— Да вызывайте! Квартира на Андрея оформлена, я его мать, имею право находиться.
— Права забирать чужого ребёнка у матери ты не имеешь. Это уже другая статья.
Зинаида Фёдоровна побледнела. Видимо, про полицию она не подумала.
Андрей наконец очнулся.
— Мама, отдай Машу. Пожалуйста. Мы потом поговорим, разберёмся. Только отдай.
— Ты выбираешь её?
— Я выбираю свою семью. Катя — моя жена. Маша — моя дочь. Мы — семья. А ты… Ты моя мама, и я тебя люблю. Но то, что ты делаешь — это неправильно.
Он говорил тихо, но твёрдо. Впервые за всё время я услышала в его голосе что-то похожее на решимость.
Зинаида Фёдоровна смотрела на сына долго, не мигая. Потом молча поставила автолюльку на пол и ушла вниз по лестнице. Даже не оглянулась.
Я схватила дочку, прижала к себе. Машенька сразу затихла, будто почувствовала — мама рядом, всё хорошо.
Андрей открыл дверь. Мы вошли в квартиру. Я села на диван и разрыдалась.
Ночь прошла в тумане. Машенька просыпалась каждые два часа, я кормила её, укачивала, снова засыпала. Андрей возился рядом, менял подгузники, приносил воду. Ни разу не упомянул про мать.
Утром она позвонила ему. Я слышала разговор из кухни.
— Мам, я не хочу это обсуждать… Да, она моя жена… Нет, мы не разведёмся… Потому что я её люблю… Мама, если ты не можешь принять мою семью — это твой выбор. Но я свой уже сделал.
Он положил трубку и вошёл на кухню. Я делала вид, что не слышала.
— Мама пока не будет приходить, — сказал он. — Я попросил её… дать нам время.
— А ты? Ты как?
Андрей сел рядом, взял меня за руку.
— Знаешь, я всю жизнь пытался ей угодить. Учился, как она хотела. Работал, где она хотела. Женился… — он запнулся. — На тебе я женился сам. Первый раз в жизни сделал что-то своё. И она не может это простить.
— Почему ты раньше не говорил?
— Боялся. Она умеет делать так, что ты чувствуешь себя виноватым во всём. С детства так. Один взгляд — и ты уже плохой, неблагодарный, предатель.
Я молчала. Мне было и жалко его, и злило одновременно. Он взрослый мужчина, а до сих пор боится маминого неодобрения.
— Но вчера… Когда она стояла с Машкой на руках и говорила все эти гадости… Я вдруг понял — если сейчас промолчу, потеряю вас обеих. И не смогу с этим жить.
Следующие недели были тяжёлыми. Зинаида Фёдоровна молчала, не звонила, не приходила. Андрей несколько раз ездил к ней — возвращался хмурый, неразговорчивый. Я не расспрашивала.
Моя мама прилетела на подмогу, осталась на месяц. С ней было легче — она помогала по дому, готовила, сидела с Машенькой, пока я отсыпалась. И ни разу не сказала ни слова плохого про свекровь, хотя наверняка всё понимала.
Однажды вечером мама отвела меня на кухню, налила чай.
— Катюш, я хочу тебе кое-что сказать.
— Что, мам?
— Про Зинаиду. Я её не оправдываю, нет. То, что она сделала — это ужасно. Но… Попробуй понять. Она одна вырастила Андрея. Муж бросил, когда мальчику было пять лет. Она работала на двух работах, отказывала себе во всём. Для неё сын — вся жизнь. И тут появляешься ты, и он выбирает тебя.
— Это же нормально. Дети вырастают, создают свои семьи.
— Для нас с тобой — нормально. А для неё — предательство. Она не умеет по-другому. Не научилась.
— И что мне делать?
— Ничего. Жить своей жизнью. Любить мужа, растить дочку. А Зинаида либо примет это, либо нет. Но это её выбор, не твой.
Мама уехала, когда Машеньке исполнился месяц. Мы потихоньку втянулись в новую жизнь. Андрей взял отпуск на работе, помогал по ночам. Мы научились понимать друг друга без слов, по взглядам и жестам.
Зинаида Фёдоровна позвонила в конце ноября. Андрей разговаривал с ней минут двадцать. Потом пришёл ко мне.
— Она хочет приехать. Увидеть Машу.
Я напряглась.
— И что ты сказал?
— Сказал, что это твоё решение. Если ты не хочешь — она не приедет.
Я думала весь вечер. Злость никуда не делась. Обида тоже. Но была ещё и Машенька, у которой есть бабушка. Настоящая, родная, по крови.
— Пусть приедет, — сказала я утром. — Но только в нашем присутствии. И если начнёт своё — сразу уходит.
Она приехала в воскресенье. Стояла на пороге с пакетом в руках — там были распашонки и погремушки. Смотрела куда-то мимо меня.
— Здравствуй, Катя.
— Здравствуйте.
Она вошла, разделась. Андрей вынес Машеньку. Девочка уже улыбалась, гулила, хватала ручками всё вокруг.
Зинаида Фёдоровна взяла внучку на руки. Лицо её дрогнуло.
— Красавица какая. На Андрюшу похожа.
— На Катю тоже, — сказал Андрей. — Глаза её.
Свекровь посмотрела на меня. В глазах не было прежней враждебности. Была усталость, какая-то пустота.
— Катя, я… — она запнулась. — Я была неправа тогда. В подъезде. Я не знаю, что на меня нашло.
Это не было извинением. Настоящим, искренним извинением. Но это было признание. Для неё, наверное, и это далось тяжело.
— Я не готова это обсуждать, — сказала я честно. — Может быть, потом. Но сейчас — просто побудьте с внучкой.
Она кивнула. Сидела с Машенькой на диване, качала, напевала что-то. Андрей смотрел на них и улыбался.
Я ушла на кухню, налила себе чай. Руки немного дрожали. Злость была, обида была, но было и что-то ещё. Облегчение, может быть. Надежда, что со временем станет легче.
Идеальных отношений со свекровью у нас не сложилось. Она до сих пор бывает резкой, критикует мои решения, спорит по пустякам. Но после того случая в подъезде она знает границу, которую нельзя переступать. И Андрей знает, что я — его семья, его выбор, его приоритет.
Машеньке сейчас три года. Она обожает бабушку Зину, которая печёт ей оладушки и читает сказки. Иногда я смотрю на них вместе и думаю — странно устроена жизнь. Человек, который не хотел пускать меня в собственный дом, теперь учит мою дочь лепить пельмени.
Наверное, так и строятся семьи — через конфликты и примирения, через боль и прощение. Не всегда получается простить до конца. Но можно научиться жить дальше.
А тот вечер в подъезде я запомнила навсегда. Не потому что свекровь кричала страшные слова. А потому что мой муж впервые выбрал меня. По-настоящему, вслух, при свидетелях.
И это стоило всех слёз, которые я пролила той ночью.
