— Ты мне врешь прямо в глаза, Вова! Врешь и даже не краснеешь!
Лида швырнула на кухонный стол смятый чек. Бумажка, словно белый флаг капитуляции, развернулась, демонстрируя сумму: сорок пять тысяч рублей. Золотой браслет.
Вова, грузный, с уже наметившейся лысиной, даже не поперхнулся пловом. Он спокойно отломил кусок хлеба, вытер губы салфеткой и только потом поднял на жену тяжелый, скучающий взгляд.
— Лида, не истери. У меня давление. Это подарок.
— Подарок? — Лида задохнулась от возмущения, хватаясь за край столешницы, чтобы не упасть. Ноги стали ватными. — У меня день рождения был месяц назад. Ты подарил мне набор кастрюль! А это куплено вчера. Вчера, Вова! Кому?
— Сотруднице. Юбилей у человека, скидывались всем отделом, я просто оплатил картой, мне наличку вернут, — отчеканил он заученную ложь.
— Всем отделом скидывались на браслет с гравировкой «Моей единственной»? Я звонила в магазин, Вова! Я назвала номер чека!
Стул с грохотом отъехал назад. Вова встал, нависая над ней всей своей массой. В его глазах больше не было скуки — только холодное раздражение человека, которому надоело притворяться.
— А хоть бы и так! — рявкнул он, и от его крика задребезжали стекла в серванте. — Да, Лида! Да! У меня есть женщина! Живая, молодая, веселая! А ты? Ты посмотри на себя! Халат, борщ, плов и вечное нытье про коммуналку. Я мужик, мне пятьдесят два, я жить хочу, а не доживать!
Лида отшатнулась, словно получила пощечину. Двадцать пять лет брака. Ипотека, которую выплатили потом и кровью, институт дочери Кати, его гастрит, его вечные поиски себя… Всё это полетело в мусорное ведро за одну секунду.
— Уходи, — тихо сказала она.
— И уйду! — Вова демонстративно пнул ножку стула. — Прямо сейчас и уйду. Даша меня ждет. Она меня ценит, а не пилит!
Он рванул в спальню, начал швырять вещи в спортивную сумку. Лида стояла в коридоре, прижав руку к груди. Сердце колотилось где-то в горле. Хотелось упасть, зарыдать, умолять его остаться, как делали многие её знакомые. «Кому я нужна в пятьдесят пять?».
В дверь позвонили. Настойчиво, требовательно.
Лида, вытирая на ходу слезы, открыла. На пороге стояла Любовь Борисовна — свекровь. В руках — пакет с пирожками, на голове — неизменный берет, а в глазах — рентгеновская проницательность.
— Чего ревешь? — вместо приветствия спросила она, проходя в квартиру как танк. — И почему этот ирод орет так, что на первом этаже слышно?
— Он уходит, мама… — Лида впервые назвала её мамой без внутреннего напряжения. Горе сближает. — У него Даша. Молодая. Веселая.
Любовь Борисовна замерла. Она медленно поставила пакет на тумбочку. Её лицо, испещренное морщинами, окаменело.
— Даша, значит? — процедила она. — Ну-ка, пусти.
Свекровь влетела в спальню быстрее, чем Лида успела моргнуть. Вова как раз застегивал молнию на сумке, предвкушая эффектный уход.
— Мама? — он растерялся. — А ты чего тут? Я, мам, ухожу. Лида меня довела. Невозможно с ней…
— Заткнись! — гаркнула Любовь Борисовна так, что Вова присел на кровать. — Довела? Это она тебя из долгов вытаскивала, когда ты машину разбил? Это она за тобой утку носила, когда ты ногу сломал? Даша твоя носить будет?
— Мама, ты не понимаешь! Это любовь!
— Это похоть, старый ты дурак! — Свекровь схватила его сумку и швырнула её в коридор. — Вали! Но запомни, Владимир: ноги твоей у меня не будет. И наследство я перепишу. На Лиду перепишу!
— Ты с ума сошла? — взвизгнул Вова. — Она тебе чужая!
— Она мне дочь! А ты — предатель. Вон!
Дверь за Вовой захлопнулась с такой силой, что с потолка посыпалась побелка. В квартире повисла звенящая тишина.
Лида присела на стул и закрыла глаза. Слезы закончились. Осталась только пустота.
— Вставай, — Любовь Борисовна подошла и жестко взяла её за руку. — Не смей раскисать. Не для того я тебя столько лет терпению учила, чтобы ты сейчас сопли жевала.
— Мне больно, Любовь Борисовна. Как жить-то теперь? Зарплата у меня сейчас — слезы, квартира большая, коммуналка…
— Прорвемся! — отрезала свекровь. — Я пенсию получу, помогу. Катька работает. Не пропадем. Главное — себя не потерять.
В этот момент телефон Лиды, лежавший на кухне, пискнул. Снова и снова. Настойчивая вибрация.
— Кто там еще? — безразлично спросила Лида, поднимаясь.
— Может, этот одумался? — предположила свекровь.
Лида взяла телефон. Смс от «Столото». Она купила билет неделю назад, на сдачу в «Пятерочке», и забыла. Просто сунула в карман пальто, а потом зарегистрировала код на сайте, повинуясь минутному порыву.
«Уважаемая Лидия Петровна! Поздравляем! Ваш билет выиграл в новогоднем тираже…»
Лида моргнула. Цифры прыгали перед глазами. Она протерла экран фартуком.
— Что там? — насторожилась Любовь Борисовна, увидев, как побелело лицо невестки.
— Мама… — прошептала Лида, опускаясь на табуретку. — Тут… тут много нулей.
— Сколько?
— Двенадцать миллионов.
Свекровь охнула и перекрестилась на микроволновку.
В этот момент телефон зазвонил снова. На экране высветилось «Любимый».
Лида посмотрела на экран, потом на свекровь. Любовь Борисовна прищурилась, в её глазах заплясали бесовские огоньки.
— Не смей ему говорить, — прошептала она. — Ни слова. Пусть катится к своей Даше. А мы… мы начнем играть по своим правилам.
Лида сбросила вызов. Внутри, сквозь боль и обиду, начало подниматься что-то новое. Горячее. Яростное.
На следующий день Вова пришел за зимней резиной. Он был уверен в себе, пах дорогим (как ему казалось) одеколоном и смотрел на Лиду снисходительно, ожидая увидеть заплаканную развалину.
Но Лида встретила его в новом платье. С укладкой. И с абсолютно сухими, холодными глазами.
— Резину? — переспросила она, попивая кофе из красивой чашки. — А нет её.
— Как нет? В гараже лежала!
— Я продала гараж. Утром. Вместе с резиной, старыми удочками и твоим набором инструментов.
— Что?! — Вова побагровел. — Ты не имела права! Это мое имущество!
— Это совместно нажитое имущество, дорогой, — Лида улыбнулась, и от этой улыбки Вове стало не по себе. — Половина денег — твоя. Вот, на тумбочке лежат пятьдесят тысяч. Забирай. Остальное ушло на оплату моих моральных издержек.
— Ты… ты стерва! — выдохнул он.
— Я только учусь, — спокойно ответила она. — Ключи оставь. И уходи. У меня через час маникюр.
Вова вылетел из квартиры, сжимая в кулаке жалкие купюры. Он набрал Дашу.
— Дашуль, привет. Слушай, тут такая ситуация… С деньгами пока туго будет. Гараж эта мегера продала за копейки. Но ничего, прорвемся, да? У меня зарплата через неделю.
В трубке повисла пауза.
— Вов, — голос Даши стал капризным и тягучим. — Мы же договаривались. Ты обещал Турцию в феврале. Если у тебя проблемы с бывшей, решай их сам. Я не хочу слушать про гаражи. Мне нужен мужчина-праздник, а не мужчина-проблема.
Вова замер посреди заснеженного двора. Первый тревожный звоночек прозвенел, но он, ослепленный гордыней, решил его не слышать.
А Лида в это время сидела на кухне с Любовью Борисовной и смотрела на сайт риелторского агентства.
— Нравится этот домик? — спросила свекровь, тыкая пальцем в экран планшета. — С банькой. И лес рядом.
— Нравится, — кивнула Лида. — Только, мама, оформлять будем на вас. Или на Катю. Чтобы этот… праздник жизни ничего не получил при разводе.
— На меня оформляй, — жестко сказала Любовь Борисовна. — Я старая, мне терять нечего. А он пусть локти кусает. Ну что, девонька, наливай чайку? Война только начинается!
Прошел месяц. Для Вовы этот месяц превратился в ад.
Съемная квартира Даши оказалась тесной и грязной. «Молодая и веселая» хозяйка совершенно не умела готовить, а уборку считала унижением. Вместо наваристого борща Вову ждали пельмени из магазина и бесконечные претензии.
— Ты почему опять в старой куртке? — кричала Даша, крася ногти на диване. — Мы идем в клуб к друзьям! Ты выглядишь как дед!
— Даша, я отдал тебе всю зарплату на твои «реснички» и аренду! — взрывался Вова. — Мне не на что купить куртку!
— Так займи! Ты же начальник отдела! Или иди к своей старой грымзе и требуй раздел имущества! Пусть продает квартиру!
Вова скрипел зубами. Он пытался давить на Лиду через суд, но там его ждал сюрприз. Лида наняла адвоката — зубастую тетку, которая так составила встречный иск, что Вове грозило остаться не только без квартиры, но и выплачивать компенсацию за ремонт, сделанный на деньги Лидиного наследства от бабушки.
А Лида расцвела.
Деньги с лотереи она тратила с умом, но и себя не обижала. Курс массажа, санаторий в выходные, новая шуба — не для того, чтобы кому-то доказать, а для себя. Она впервые за двадцать лет почувствовала вкус жизни.
В тот вечер Вова ушёл домой пораньше — его сократили на работе. «Оптимизация кадров», сказали ему, а на самом деле — молодой директор просто привел свою команду. Вова шел домой, надеясь на сочувствие Даши.
Дверь была не заперта. В коридоре стояли мужские ботинки. Чужие. Дорогие.
Из спальни доносился смех.
Вова вошел в комнату. Даша сидела на коленях у какого-то парня лет тридцати, накачанного и загорелого.
— Ой, Вовчик, — она даже не смутилась. — А ты чего так рано? Знакомься, это Артур. Мой… фитнес-тренер.
— Вон, — прохрипел Вова.
— Это ты вон, — спокойно ответила Даша, слезая с колен Артура. — Квартира на мне записана (аренда). Ты за этот месяц заплатил? Нет. Денег у тебя нет, работы, я слышала, тоже нет. Ты старый, скучный и бедный. Артурчик вот меня на Бали везет. А ты? Вали к мамочке.
Вова оказался на улице с той же сумкой, с которой уходил от Лиды. Шел мокрый снег. Ему было некуда идти.
Гордость боролась с отчаянием ровно час. Потом он замерз и пошел к матери.
Любовь Борисовна открыла дверь, но цепочку не сняла.
— Мам, пусти… — стучал зубами Вова. — Выгнала она меня. Работу потерял. Мне плохо.
— Плохо ему, — эхом отозвалась мать. — А Лиде каково было? Иди, сынок. Иди в общежитие. Я тебе адрес скину.
— Ты родного сына выгоняешь?!
— Я выгоняю предателя. Мой сын умер в тот день, когда променял семью на подстилку. У меня сейчас гости. Не мешай.
Из глубины квартиры донесся смех Лиды и звон бокалов. Вкусно пахло запеченным мясом.
— Лида там?! — Вова взревел. — Это мой дом! Я прописан!
— Не ори. Я собственник. «Вызову полицию», —спокойно сказала мать и захлопнула дверь перед его носом.
Вова прислонил ухо к двери. Он слышал, как в квартире его жена и мать празднуют новоселье — покупку того самого дома, о котором он даже не знал.
Спустя неделю он все-таки подкараулил Лиду у подъезда. Он выглядел жалко: небритый, осунувшийся, в грязных джинсах.
— Лида, — он бросился к ней, пытаясь схватить за руку. — Прости меня! Бес попутал! Я всё осознал! Давай начнем сначала! Я люблю тебя!
Лида остановилась. Она посмотрела на него не с жалостью, а с брезгливостью, как смотрят на раздавленного таракана.
— Руки убери, — сказала она тихо, но так, что он отдернул ладонь, будто от огня.
— Лидочка, я всё исправлю! Я устроюсь на работу! Я буду…
— Молчать! — рявкнула она. Голос её звенел сталью. — Ты думаешь, можно вытереть о человека ноги, выбросить его, как старую тряпку, а потом, когда прижмет, вернуться обратно? Нет, Вова. Жизнь — это не черновик.
— Но у нас же семья… двадцать пять лет…
— Была семья. Пока ты не решил, что достоин большего. Ты хотел праздника? Получил? А теперь слушай мои правила.
Она подошла к нему вплотную. От неё пахло дорогими духами и морозом.
— Ты больше никогда ко мне не подойдешь. Ты не будешь звонить матери и трепать ей нервы. Ты подпишешь развод завтра же и откажешься от претензий на квартиру, иначе я выкачу тебе счет за каждый день моего обслуживания за эти годы, и мой адвокат тебя без штанов оставит. Ты меня понял?
— Ты стала жестокой… — прошептал он.
— Я стала счастливой, — поправила она. — И сильной. Благодаря тебе, кстати. Спасибо за урок.
Она развернулась, села в новенький белый кроссовер, который сверкал у подъезда, и уехала.
Вова остался стоять в грязи.
Прошло полгода.
В уютной гостиной загородного дома трещал камин. Любовь Борисовна разливала чай из старинного фарфорового чайника.
— Ну, как Париж? — спросила она, подвигая вазочку с вареньем.
Лида, загорелая, сияющая, показывала фотографии на телефоне. Рядом сидел статный мужчина с сединой в висках — Игорь Петрович, врач, с которым она познакомилась в самолете. Он смотрел на Лиду с нескрываемым восхищением.
— Париж прекрасен, мама, — улыбнулась Лида. — Но дома лучше. Кстати, Катя звонила, сказала, что Вова устроился охранником в супермаркет. Живет в комнате в коммуналке. Пьет.
Любовь Борисовна нахмурилась, но лишь на секунду.
— Каждый сам кузнец своего несчастья, — отрезала она. — Игорь Петрович, вам пирожок с капустой или с мясом?
— С капустой, если можно, — улыбнулся мужчина. — У вас золотые руки, Любовь Борисовна.
Лида посмотрела в окно. Там, за соснами, садилось солнце, окрашивая снег в розовый цвет. Ей было 56 лет. И жизнь, настоящая, полная, вкусная жизнь, только начиналась. Она точно знала: бороться за себя нужно всегда. Даже когда кажется, что весь мир рухнул. Потому что именно на руинах старого можно построить самый крепкий и красивый замок.
— А давайте летом на Байкал махнем? — вдруг предложила она. — Все вместе!
— А давайте! — хором ответили свекровь и Игорь Петрович.
И смех их был чистым, звонким, полным надежды и любви.
