— Сынок, ты совсем мышей не ловишь! Нужно же головой думать хоть немного! Вам вторая квартира зачем? У Лидки жилье имеется! Ты сейчас за эту трешку платить будешь несколько лет, а потом женушка твоя хвостом вильнет и тебя отсюда вышибет. И останешься ты на улице! Пусть Лидка недвижимость продает, и денежки мне отдает. Уж я-то их сохраню! И будет тебе компенсация за вырванные годы в случае чего…
***
Лида прошла по коридору, любуясь новыми обоями, которые они клеили в прошлые выходные до трех ночи. Светло-бежевые, с едва заметной текстурой льна. Вася ворчал, что маркие, а Лида настояла. Ей хотелось света.
В комнате, среди коробок и полусобранной мебели, на корточках сидел Василий. Ему было пятьдесят, но со спины, в этой своей потертой футболке и джинсах, он казался мальчишкой. Крепкий, жилистый, руки золотые, только вот характер мягкий. Слишком мягкий для этого жестокого мира.
— Ну как? — Лида подошла, положив руку ему на плечо.
— Да вроде закрепил, — он вытер лоб тыльной стороной ладони. — Но проводка тут, конечно, от застройщика — одно название. Менять надо бы, да денег пока в обрез.
— Ничего, — успокоила она. — Поменяем со временем. Главное — стены свои.
Вася поднял на нее глаза. В них читалась усталость и та самая тревога, которая не отпускала его последние месяцы.
— Мать звонила, — тихо сказал он.
У Лиды внутри все сжалось. Холодок пробежал по спине, моментально стирая радость от покупки обоев и вкусного ужина в пакетах.
— И что? — она старалась говорить ровно, но голос предательски дрогнул. — Опять про шторы спрашивала?
— Если бы про шторы… — Вася вздохнул, поднимаясь и отряхивая колени. — Спрашивала, когда мы документы на квартиру заберем из МФЦ. Говорит, хочет посмотреть, все ли правильно оформили. Волнуется.
Лида отошла к окну. За стеклом шумел город, горели огни, люди спешили домой. А у них в доме назревала буря.
— Вась, мы же договорились, — твердо сказала она, не оборачиваясь. — Документы — это наше дело. Мое и твое.
— Да знаю я, Лид, знаю! — он всплеснул руками. — Но ты же ее знаешь. Она танк. Она считает, что раз деньги ее среднего сына там участвовали, то она имеет право контроля.
— Вася, стоп, — Лида резко развернулась. — Давай расставим точки над «i». Деньги среднего сына — это те деньги, которые она заставила тебя переписать на нее после твоего первого развода. Это твоя доля в старой квартире! Твой брат крутил их в бизнесе три года, наварился, а вернул нам голыми, без копейки процентов. Спасибо, конечно, что вообще вернул, но давай не будем делать из него благодетеля.
Василий опустил голову. Ему было стыдно. Стыдно за мать, за брата, за свою прошлую мягкотелость.
— Я понимаю, — буркнул он. — Просто… как ей сказать-то? Она же думает, что мы просто сожительствуем. Что квартира на мне, а ты так, сбоку припеку.
— Вот поэтому мы и расписались, Вася. Чтобы я не была сбоку припеку.
Они действительно расписались месяц назад. Тихо, буднично, в обеденный перерыв. Лида была в джинсах и белой блузке, Вася — в своем единственном приличном пиджаке. Никаких маршей Мендельсона, гостей и криков «горько». Просто две подписи в книге актов гражданского состояния. Штамп в паспорте был не ради романтики — они и так прожили вместе десять лет душа в душу. Это была броня. Защита.
Лида помнила, как Тамара Петровна, мама Васи, смотрела на нее при первой встрече. Оценивающе. Как на товар в магазине, у которого истекает срок годности. «Симпатичная, — процедила она тогда. — Но с квартирой своей, говоришь? Ну-ну. Своя ноша не тянет».
Тамара Петровна была женщиной старой закалки, но с хваткой бультерьера. В девяностые держала ларьки, потом магазинчики. Бизнес давно закрылся, а привычка управлять и считать чужие деньги осталась.
— Вась, — Лида подошла к мужу и обняла его. — Мы взрослые люди. Тебе полтинник, мне сорок шесть. Мы не дети, чтобы отчитываться. Квартиру купил ты, да. Но ремонт, мебель, уют — это все я. И моя квартира, которую мы продадим, пойдет на погашение остатка ссуды. Я не хочу остаться на улице, если… ну, всякое бывает.
— Типун тебе на язык, — Вася прижал ее к себе. — Ничего со мной не случится. Но ты права. Просто… боюсь я ее реакции. Истерика будет.
Истерика случилась раньше, чем они ожидали.
Через два дня, в субботу, они планировали ехать выбирать диван. Старый, продавленный, остался на съемной квартире, спали пока на надувном матрасе, что для больных спин было тем еще приключением.
Звонок в дверь раздался в девять утра. Настойчивый, долгий, требовательный.
Лида, в халате, с зубной щеткой во рту, пошла открывать, думая, что это соседи снизу (они вчера немного шумели дрелью). Но на пороге стояла Тамара Петровна. В норковой шапке, несмотря на плюсовую температуру, и с лицом, не предвещавшим ничего хорошего.
— Здрасьте, — прошамкала Лида, вынимая щетку.
— Доброе утро, если оно доброе, — свекровь отодвинула ее плечом, как ледокол льдину, и прошла в коридор. — Василий где? Спит еще? Барин!
— Мама? — Вася высунулся из спальни, натягивая треники на ходу. — Ты чего так рано? Случилось чего?
— Случилось! — Тамара Петровна плюхнула объемную сумку на табуретку, которую Лида только вчера купила и любовно протерла полиролью. — Люди добрые глаза открыли! Весь город смеется, а мать родная последней узнает!
Лида почувствовала, как холод пробежал по ногам. Узнала.
— О чем ты, мам? — Вася включил «дурачка», но голос его предательски скакнул вверх.
— О том! — она достала платок и картинно промокнула сухие глаза. — Встретила я вчера в поликлинике Любку, регистраторшу из ЗАГСа. Она мне и говорит: «Поздравляю, Тамара, сына женила!». Я чуть со стула не упала. Думаю, перепутала что-то старая. А она мне: «Нет, говорит, Василий и Лидия, месяц назад были, расписались тихонько, как мыши».
Тамара Петровна обвела комнату гневным взглядом, остановившись на Лиде.
— Это правда? Окрутила все-таки?
Лида выпрямилась. Ей надоело бояться. Надоело чувствовать себя виноватой за то, что она хочет быть законной женой человека, с которым делит жизнь десять лет.
— Тамара Петровна, мы не «окрутили». Мы поженились. Это наше решение. Мы взрослые люди.
— Взрослые! — фыркнула свекровь. — А ума как у канареек! Ты хоть понимаешь, Вася, что ты наделал? Ты квартиру купил в браке! Теперь это совместно нажитое! Если разведетесь — она половину оттяпает!
— Мама! — Вася покраснел. — Мы не собираемся разводиться! Мы жить собираемся!
— Все так говорят! — она махнула рукой. — Первая твоя тоже пела сладко, а потом еле ноги унесли, хорошо я тогда подсуетилась. И тут я тебе деньги дала, брат твои деньги крутил, старался, а ты… Ты все ей под ноги бросил!
— Вы не давали деньги, — тихо, но четко произнесла Лида.
Свекровь замерла, повернув к ней голову так резко, что шапка съехала набок.
— Что ты вякнула?
— Я говорю, вы не давали деньги. Это были деньги Васи. Его доля. Которую вы заставили его отдать брату. Брат вернул долг. Без процентов, заметьте. За три года инфляция съела четверть суммы. Так что не надо говорить, что вы нам квартиру купили. Квартиру заработал Вася. И ссуду платим мы вместе.
— Ты посмотри на нее! — Тамара Петровна театрально схватилась за сердце. — Вася! Ты слышишь, как она с матерью разговаривает? Считает она! Бухгалтерша нашлась! Да если б не я, он бы эти деньги давно пропил или по ветру пустил! Я сохранила! Для семьи!
— Для какой семьи? — не выдержал Вася. — Для семьи брата? Он машину новую купил, пока мои деньги у него в обороте были. А я по съемным углам скитался!
Это был бунт. Тамара Петровна такого не ожидала. Она привыкла, что Вася — это пластилин. Мни, лепи что хочешь. А тут пластилин затвердел.
— Ах вот вы как заговорили… — она начала оседать на пуфик. — Воды… Мне плохо… Вы меня в гроб загоните…
Вася дернулся было на кухню, но Лида его перехватила взглядом.
— Вась, аптечка в коробке с надписью «Ванная». Там тонометр и корвалол. Неси.
Она не стала бегать вокруг свекрови, кудахтать и извиняться. Спокойно налила воды, накапала лекарство. Тамара Петровна выпила, отдышалась, поняв, что спектакль не произвел должного эффекта.
— Значит, так, — сказала она уже другим, деловым тоном, отставив стакан. — Раз уж вы такие умные. Лида, ты, я вижу, хваткая. Своего не упустишь.
— Не упущу, — кивнула Лида. — Я свои деньги в эту квартиру тоже вкладываю. И свою квартиру продаю ради общего долга. Так что я здесь хозяйка. Наравне с мужем.
— Продаешь квартиру? — глаза свекрови хищно блеснули. — Свою?
— Да.
— И деньги куда?
— На погашение ссуды. За эту квартиру.
Тамара Петровна поджала губы. В ее голове щелкал калькулятор.
— Ну, допустим. А если разбежитесь? Вася на улице останется?
— С чего бы это? — усмехнулся Вася. — Квартира трехкомнатная. Поделим, если что. Но мы не разбежимся, мам. Хватит каркать.
— Я не каркаю, я жизнь знаю! — она встала, поправляя пальто. — Ладно. Сделали по-своему — живите. Но ко мне за помощью не бегайте. И на дачу не рассчитывайте, я ее на среднего перепишу. Раз вы такие самостоятельные.
— Переписывай, — махнул рукой Вася. — Нам твоя дача даром не нужна, у нас тут парк под боком.
Свекровь ушла, громко хлопнув дверью. В коридоре повисла тишина, нарушаемая только шумом лифта.
Лида прислонилась спиной к стене и сползла вниз. Ноги дрожали.
— Ты как? — Вася присел рядом, обнял ее за плечи.
— Нормально. Просто… противно это все, Вась. Делим шкуру неубитого медведя. Почему нельзя просто порадоваться за нас?
— Потому что она власть теряет, — вздохнул муж. — Она привыкла, что я у нее на коротком поводке. А тут — и квартира, и жена, и мнение свое. Ты молодец, Лыдусь. Я бы сам не решился ей про деньги брата сказать.
— Надо было. Иначе она бы нас сожрала.
Они сидели на полу в прихожей, на газетке, обнявшись.
— Диван поедем выбирать? — спросил Вася через минуту.
— Поедем. Только давай сначала кофе выпьем. Крепкого.
Неделя прошла в напряженном молчании. Свекровь не звонила. Вася пару раз порывался набрать ей, но Лида останавливала: «Не надо. Пусть остынет. Если позвонишь первым — значит, признаешь вину. А мы не виноваты».
В пятницу вечером Лида возвращалась с работы. Она работала администратором в стоматологии, смена была тяжелой, пациенты капризные. Хотелось тишины и горячей ванны.
У подъезда она увидела знакомую фигуру. Тамара Петровна сидела на лавочке, кутаясь в пуховый платок поверх пальто. Вид у нее был жалкий, совсем не боевой.
Лида замедлила шаг. Пройти мимо? Сделать вид, что не заметила? Нельзя. Все-таки мать мужа.
— Добрый вечер, Тамара Петровна, — сказала она, подходя.
Свекровь подняла глаза. В них не было привычной злости, только какая-то растерянность.
— Здравствуй, Лида. Вася дома?
— Должен быть, он сегодня до пяти работал. А вы почему не заходите? Домофон не работает?
— Работает, — она вздохнула. — Ноги не идут. Стыдно мне, Лида. Или не стыдно… не знаю. Обидно просто.
— За что обидно?
— Что вы меня врагом считаете. Я ведь для сына старалась. Всю жизнь для них горбатилась.
Лида присела рядом, поставив сумку на асфальт.
— Тамара Петровна, стараться для сына — это радоваться его счастью. А не пытаться оставить его без штанов, лишь бы он от вас зависел. Вася счастлив. У нас хорошая семья. Мы работаем, обустраиваемся. Почему вы в этом видите угрозу?
Свекровь помолчала, теребя бахрому платка.
— Брат его, средний… — начала она глухо. — Влип он. Опять бизнес этот проклятый. Налоговая накрыла, долги там… Приходил вчера, просил денег. А у меня нет. Я все, что было, ему отдала три года назад, когда он раскручивался.
— А теперь что? — насторожилась Лида.
— А теперь он говорит: «Мать, давай дачу продадим». А дача — это ж отца память, он ее строил… Я ему говорю: «Иди к Ваське, займи». А он: «Васька теперь женатый, да и квартиру купил, нет у него».
— Правильно сказал, нет у нас, — жестко отрезала Лида. — И дачу продавать не надо. Пусть сам выкручивается. Взрослый мужик.
— Вот и я так думаю, — Тамара Петровна вдруг всхлипнула. — Выгнала я его. Сказала, ничего не дам. Он орал, дверями хлопал. Сказал, что я старая дура.
Лида посмотрела на эту железную леди, которая вдруг рассыпалась на глазах. Ей стало ее жалко. По-человечески. Одинокая старость, неблагодарный любимчик-сын, и второй сын, которого она сама отталкивала.
— Пойдемте, Тамара Петровна. Чай пить будем. У нас пирог есть, с капустой. Магазинный, правда, я печь не успела, но вкусный.
Свекровь посмотрела на нее недоверчиво.
— Пустишь? После того, что я наговорила?
— Пущу. Вы же бабушка будущая. Ну, мы надеемся.
Глаза Тамары Петровны округлились.
— Ты что… беременная?
Лида рассмеялась.
— Нет пока. Но мы планируем. Комнат-то три. Одной многовато для двоих.
В квартире пахло жареной картошкой с грибами — Вася расстарался. Увидев мать, входящую следом за Лидой, он выронил полотенце.
— Мам?
— Привет, сынок. Я тут… мимо проходила. Лида вот на чай пригласила.
Вася перевел взгляд на жену. В его глазах читалась такая благодарность, что Лиде стало тепло.
Вечер прошел на удивление мирно. Тему денег и квартир не поднимали. Тамара Петровна критически осмотрела кухню, поцокала языком на цвет столешницы («Темная, каждую крошку видно будет»), но потом съела две порции картошки и похвалила пирог.
Когда она уходила, уже в дверях, задержалась.
— Лида, — сказала она тихо, пока Вася вызывал лифт. — Ты это… прости старую. Характер у меня дрянь, знаю. Жизнь такая была. Но ты молодец. С зубами. Ваське такая и нужна, а то он тюфяк.
— Он не тюфяк, Тамара Петровна. Он просто добрый. И вас любит.
— Любит… — она криво усмехнулась. — Ладно. Живите. Квартиру свою пока не продавай, Лида. Сдавай лучше. Деньги лишними не будут. А ссуду… закроете потихоньку. Я помогу, если что. С пенсии.
— Спасибо, не надо. Мы сами.
— Сами так сами. Гордые.
Она ушла, стуча каблуками по бетонному полу.
Вася закрыл дверь и прислонился к ней спиной, выдыхая.
— Фух… Я думал, опять война начнется. Ты как это сделала? Гипноз?
— Просто поговорили, — улыбнулась Лида. — И знаешь, Вась. Она права насчет моей квартиры.
— В смысле?
— Не будем продавать пока. Сдадим. Деньги с аренды пойдут на ссуду. Тяжелее будет, конечно, но зато актив останется. А то вдруг и правда… дети пойдут. Им пригодится.
Вася подошел к ней, обнял крепко-крепко, уткнувшись носом в макушку.
— Люблю тебя, Лидусь. Ты у меня самая умная.
— И самая красивая?
— И самая красивая.
