— Мам, ну ты серьезно? В этом же только ворон на даче смешить.
Катя брезгливо подцепила рукав двумя пальцами с хищным маникюром цвета фуксии, словно это была не чистейшая итальянская шерсть, а промасленная ветошь из гаража.
Я смотрела на её ногти и чувствовала, как внутри разливается холод. Тот самый, когда понимаешь: стараться больше не надо.
— Кать, это меринос. С добавлением шёлка, — мой голос прозвучал ровно, хотя в горле стоял ком. — Я два месяца вязала. Цвет «пустынная роза», благородный, сложный…
— Мам, умоляю, не начинай, — дочь закатила глаза так картинно, что мне стало за неё неловко. — Какой благородный? Чей? Пенсионного фонда? Это же чистый «совок», колхоз «Красный лапоть». Пуговицы эти деревянные… Ты бы ещё из хлебного мякиша слепила.
Она небрежно швырнула кардиган на диван. Тяжёлая, плотная вязка мягко пружинила. Пуговицы из можжевельника, которые я заказывала у мастера из Карелии, глухо стукнули друг о друга. Звук получился деревянный, пустой.
— Я думала, тебе будет тепло в офисе. Ты же жаловалась, что кондиционеры дуют…
— В офисе у нас дресс-код, а не кружок «Умелые ручки», — отрезала Катя, поправляя ремешок сумки.
На сумке красовался огромный золотой логотип. Я знала, что это подделка с рынка, «люкс копия», как говорила дочь, но всегда тактично молчала. Ей важно казаться, а не быть.
— Короче, мам. Убери это в шкаф и не позорь меня. Если хочешь помочь — лучше бы деньгами дала, мне на косметолога пять тысяч не хватает. А вязание своё оставь для себя.
Хлопнула входная дверь. Я осталась одна в гулкой тишине прихожей.
Цена любви — 5000 рублей
В зеркале отразилась типичная, как сказала бы дочь, «тётка»: седина в корнях, которую пора закрашивать, простое домашнее платье. А ведь я когда-то была ведущим инженером. Я сложные чертежи читала как открытую книгу. А теперь, вдруг, я — «колхоз».
Я подошла к дивану, провела ладонью по вязаному полотну. Оно было живым. Тёплым. Пахло едва уловимо — лесом от пуговиц и дорогим средством для стирки.
Каждая петля здесь была выверена с математической точностью. Я помнила, как вязала спинку под вечерние новости, как вывязывала сложный узор на рукавах, когда не спалось из-за давления. Это было не просто время.
Это была любовь, переведённая в материальную форму.
Но дочери любовь была не нужна. Ей нужен был «лук» и «хайп».
И тут меня накрыло. Не слезами — нет, слёзы я выплакала ещё когда муж уходил к молодой «музе» десять лет назад. Меня накрыло ледяным спокойствием.
Я взяла телефон. Не тот кнопочный, который Катя мне всё пыталась всучить «для простоты», а нормальный смартфон, который я сама себе купила. Открыла приложение с объявлениями.
Свет из окна падал удачно, мягко. Я накинула кардиган на спинку венского стула, положила рядом веточку сухоцвета и старую книгу в кожаном переплёте.
Сделала кадр. Фото получилось «вкусным», фактурным. Видно было каждую петельку, благородный матовый блеск шёлковой нити, уникальный рисунок дерева на спиле пуговиц.
Текст набрался сам собой. Не про «душу» и «тепло рук» — это теперь, как выяснилось, «позор». Только факты:
«Кардиган ручной работы. Итальянский меринос + шёлк. Пуговицы — карельский можжевельник. Размер S-M. Эксклюзив. Повтора не будет. Цена — 5000 рублей».
Палец завис над кнопкой «Опубликовать». Было страшно. А вдруг и правда никому не нужно? Вдруг Катя права, и это всё — никому не интересный нафталин?
Я нажала кнопку. Будь что будет.
Чтобы успокоиться, достала из корзины начатый шарф — тот самый, что планировала подарить зятю на Новый год. Сняла петли со спицы. Потянула за нить.
Пряжа податливо зазмеилась, превращаясь в бесформенную кучу. Распускать — не строить. Зато нервы успокаивает лучше любых капель.
Сделка без торга
Сообщение пришло через сорок минут. Я даже вздрогнула от звука уведомления.
«Добрый день. Ещё актуально? Где можно забрать?»
Никакого торга. Никаких «а скиньте за 300», «а подвезите к метро», «а можно померить, а то я не уверена». Профиль покупательницы был закрытым, на аватарке — какой-то абстрактный морской пейзаж. Звали женщину Елена.
Мы договорились встретиться у торгового центра через час.
Я собиралась тщательно, как на экзамен. Надела брюки, сменила домашнюю кофту на приличную блузку, подкрасила губы.
Кардиган аккуратно сложила в крафтовый пакет, перевязала джутовой верёвкой. Никаких шуршащих пакетов из супермаркета. Если уж продавать свою любовь, то с достоинством.
Елена оказалась моей ровесницей, может, чуть моложе. Высокая, статная, в дорогом пальто цвета кэмел и модных ботинках на грубой подошве.
Она не стала суетливо рассматривать вещь на бегу, не стала искать затяжки или изъяны. Просто взяла пакет, заглянула внутрь, глубоко вдохнула запах и улыбнулась уголками глаз.
— Натуральный можжевельник? Редкость сейчас. Спасибо, что дождались.
Она перевела деньги мгновенно. Телефон в кармане звякнул. Пять тысяч рублей. Ровно столько, сколько Кате не хватало на красоту. Половина моей коммуналки. Или пять походов в магазин за продуктами.
— Носите с удовольствием, — сказала я, чувствуя странную лёгкость.
— Буду, — кивнула она дерзай.
— Знаете, сейчас так много пластика вокруг. Одноразовых вещей, пустых разговоров. А это… — она бережно похлопала по пакету.
— Это настоящее. Это греет.
Я возвращалась домой пешком. Ветер был промозглым, пробирал до костей, но мне было тепло. В кармане грел телефон, а в душе — новое, незнакомое чувство свободы.
Я ещё не знала, что этот «сброс груза» был только репетицией перед настоящей бурей.
Звонок, которого я не ждала
Прошла неделя.
Я уже начала вязать новый заказ — та самая Елена написала на следующий день и попросила такой же кардиган, только в глубоком оливковом цвете, для сестры. Предоплату внесла сразу, не спрашивая. Я сидела в своём любимом кресле, спицы тихо постукивали — ритм моей новой жизни.
Звонок дочери разорвал уютную тишину, как сирена. На экране высветилось «Катя». Я почему-то сразу поняла: ничего хорошего этот разговор не сулит.
— Мам! Ты дома?! Срочно, это вопрос жизни!
Я отложила вязание, сняла очки и потёрла переносицу.
— Дома. Что случилось? Трубу прорвало?
— Хуже! Мам, помнишь ту кофту? Ну, ту, розовую, которую ты мне совала на прошлой неделе?
— Кардиган, — автоматически поправила я. — Помню. Ты сказала, что это для ворон на даче.
— Да забудь ты, что я сказала! — голос Кати сорвался на визг, в нём звенела неподдельная паника. — Она тебе нужна? Где она? Она же не в мусорке? Мамочка, только скажи, что ты её не распустила
«Колхозный стиль» за двадцать тысяч
Я медленно встала, подошла к окну. Во дворе ветер гонял облетевшие листья, сбивая их в кучи, похожие на старое тряпье. Стекло было ледяным.
— Нет, не распустила. А что? Тебе вдруг понадобился «колхозный стиль»?
— Мам, не язви! Ты не представляешь, что было! — Катя тараторила так быстро, что слова слипались в один ком.
— Сегодня наша директриса, Елена Викторовна, пришла в таком же! Один в один! Пустынная роза, эти деревянные пуговицы… Весь офис в ауте! Мы думали, это какая-то новая итальянская коллекция или эксклюзивный заказ.
— Светка из бухгалтерии полезла искать в интернете, говорит, хендмейд такого уровня сейчас стоит тысяч двадцать, не меньше!
Я усмехнулась своему отражению в тёмном стекле. Двадцать тысяч. Надо же. А Елена Викторовна оказалась женщиной не только со вкусом, но и с характером — носить вещь за пять тысяч так, что все вокруг уверены, будто это высокий люкс.
— И что? — спросила я спокойно.
— Как что?! — взвыла Катя.
— Елена Викторовна меня подозвала, спросила про квартальный отчёт, а сама всё этот кардиган поглаживает. Говорит: «Представляешь, Катя, нашла мастера, золотые руки. Такая энергетика у вещи, снимать не хочется». Мам, ты понимаешь? Моя директриса! Она на меня посмотрела как на человека впервые за полгода!
В трубке повисла пауза, полная надежды.
— Мам, срочно дай мне этот кардиган. Я завтра в нём приду, скажу, что у нас с ней, ну, «семейный стиль», вкус одинаковый. Это же шанс! Она меня заметит, может, премию выпишет!
Момент упущен
Я знала этот момент. Всю жизнь я знала этот момент. Она была уверена, что я сейчас метнусь к шкафу, расплачусь от счастья, что доченька «оценила» мой труд, и примчусь к ней на такси через весь город, чтобы вручить драгоценный свёрток.
Раньше так и было бы. Раньше я жила ради этих крох её одобрения, подбирала их, как голуби крошки у метро.
Но сейчас перед глазами стояла Елена. «Это настоящее. Это греет». И пять тысяч рублей на карте. И начатый заказ на оливковый.
— Катя, — сказала я очень тихо, но так твёрдо, что сама удивилась. — Кардигана нет.
— В смысле нет? — голос дочери дрогнул. — Ты его куда дела? В химчистку сдала?
— Я его продала.
— ЧТО?! — в голосе дочери было столько искреннего, детского возмущения, будто я продала её почку.
— Как продала? Кому? Зачем? Это же подарок мне!
— Это был подарок, который ты назвала мусором, — жёстко отрезала я. — Ты отказалась. Вещь не может лежать грузом, Катя. Вещи должны жить. Я выставила объявление, и его забрали через сорок минут.
— Да ты… да как ты могла! За копейки небось каким-то убогим сплавила? Верни! Мам, слышишь? Позвони им сейчас же! Скажи, что передумала! Скажи, что обнаружила брак, что это ошибка! Я заплачу… нет, ну я не заплачу сейчас, у меня денег нет, но я верну, когда премию дадут! Мам, ну пожалуйста! Это же для карьеры!
Я слушала её истерику и понимала: она так ничего и не усвоила.
Ей не нужен был мой труд. Ей не нужно было моё тепло, ввязанное в каждую петлю. Ей нужен был пропуск в мир «успешных людей», одобрение директрисы, галочка в чьих-то чужих глазах.
Моя любовь для неё не стоила ничего. А вот любовь, заверенная печатью начальницы, внезапно стала бесценной валютой.
— Извини, дочь, — перебила я её поток сознания. — Сделка закрыта. Люди носят, люди довольны. Я не буду никого дёргать и позориться.
Новые расценки
— Ты просто назло мне! Ты всегда так! Эгоистка! Ты специально хочешь, чтобы я неудачницей осталась! — Катя почти плакала, переходя на визг.
— Нет. Я просто начала ценить своё время. И себя. Кстати, если тебе так нужен кардиган, я могу связать новый.
Всхлипывания на том конце провода прекратились.
— Правда? — с надеждой выдохнула она. — За неделю успеешь?
— Успею, — спокойно ответила я. — Стоить будет семь тысяч. Пять за работу, две за материалы. Предоплата пятьдесят процентов на карту. Номер ты знаешь.
Тишина в трубке стала такой плотной, что её можно было резать кухонным ножом. Казалось, я слышу, как в голове у дочери со скрипом проворачиваются шестеренки, пытаясь осознать новую реальность.
— Ты с родной дочери хочешь брать деньги?
— С заказчицы, Катя. С заказчицы, которая хочет эксклюзив, как у директрисы. Бесплатно у тебя уже было. Ты свой шанс упустила.
Я нажала отбой прежде, чем она успела сказать очередную гадость.
Сердце билось ровно, размеренно. Я положила телефон на подоконник. Там, за окном, в стылых сумерках спешили куда-то люди, горели фонари, и жизнь шла своим чередом.
Я вернулась в кресло, взяла спицы. Оливковая нить ложилась в узор идеально ровно. Петля к петле. Лицевая, изнаночная, накид. Жизнь продолжается, и в ней, есть место тем, кто ценит тебя сразу, а не тогда, когда на тебя повесят ценник в двадцать тысяч.
А Катя… Катя, может быть, когда-нибудь поймёт. Перезвонит, извинится. Или переведёт предоплату. А если нет — что ж, у меня теперь есть очередь из заказов.
И это, знаете ли, греет душу не хуже итальянской шерсти.
*Должна была Людмила броситься спасать карьеру дочери и выманивать проданную вещь обратно, или самоуважение всё-таки важнее материнского инстинкта?
