— Она полгорода объездила, чтобы найти этот фасон, — Андрей торжественно водрузил на кровать массивный пакет, из которого сиротливо высунулся кусок тяжелой, блестящей ткани.
Елена, только что закончившая укладку, замерла. Она медленно подошла к кровати и двумя пальцами вытянула содержимое пакета. Внутри оказалось нечто невообразимое: бесформенный балахон ядовито-сиреневого цвета с аляповатыми стразами на воротнике и рукавами-фонариками, которые вышли из моды еще до её рождения. Ткань была синтетической, дешево поблескивала и обещала превратить любой силуэт в громоздкое облако.
— Андрей, это шутка? — Лена посмотрела на мужа, надеясь увидеть на его лице хотя бы тень иронии. — Сегодня мой тридцатипятилетний юбилей. Мы идем в лучший ресторан города. И ты хочешь, чтобы я надела… это?
— Никаких шуток, — Андрей нахмурился, поправляя галстук перед зеркалом. — Мама старалась. Она сказала, что твой привычный стиль слишком… открытый. А это платье — солидное, статусное. Оно скрывает всё лишнее. Не расстраивай её, Лен. Надень, хотя бы ради приличия. Мы же не хотим, чтобы у неё снова подскочило давление прямо перед банкетом?
Внутри у Елены всё закипело. Обида жгла изнутри, подступая к самому горлу. Это платье было не просто некрасивым — оно было унизительным. Оно подчеркивало каждый лишний миллиметр, о котором она и так знала, делало цвет её лица землистым и полностью стирало её индивидуальность. Это был манифест свекрови, попытка окончательно упаковать невестку в футляр «удобной и незаметной женщины».
Все десять лет брака Елена была мастером компромиссов. Она привыкла уступать в мелочах, чтобы «не раскачивать лодку». Свекровь, Маргарита Павловна, была женщиной властной, считавшей свой вкус истиной в последней инстанции.
— Леночка, зачем тебе эти красные туфли? Это же вульгарно, — говорила она, и Лена послушно покупала бежевые лодочки.
— Леночка, шторы в цветочек — это мещанство, давай закажем однотонный серый лен, — советовала Маргарита Павловна, и Лена жертвовала своей мечтой об уютной, светлой спальне ради «стильного» минимализма, который ей не нравился.
Она верила, что её покладистость — это залог семейного мира. Она поддерживала Андрея в его карьере, часто отодвигая свои амбиции на второй план. Она считала, что должна быть «мудрой женой», которая сглаживает углы. Но углы становились всё острее, а Маргарита Павловна — всё бесцеремоннее.
Андрей же за эти годы окончательно привык, что желания матери — это закон, а желания жены — это капризы, которыми можно пренебречь. Он даже не замечал, как Лена постепенно превращалась в бледную тень самой себя, облаченную в «правильные» вещи и живущую по «разумным» советам.
Но сегодня, глядя на этот сиреневый кошмар со стразами, Елена вдруг ясно поняла: если она наденет это платье, она никогда из него не выйдет. Это будет окончательная капитуляция.
— Ты еще не переоделась? — Андрей заглянул в комнату через десять минут. — Такси будет через пять минут. Мама уже ждет нас у входа в ресторан. Она хочет сфотографировать тебя в этом платье для своего альбома.
Елена стояла спиной к нему. Она смотрела на сиреневый балахон, брошенный на кровать, и на чехол, висящий в глубине шкафа. В чехле ждало своего часа её любимое красное платье — шелковое, облегающее, с открытой спиной и дерзким разрезом. Она купила его тайно, три недели назад, просто чтобы почувствовать себя живой.
— Андрей, я не надену это сиреневое недоразумение, — спокойно произнесла она.
— Что? — Андрей осекся. — Лена, не начинай. Мама расстроится. Ты же знаешь её характер. Надень платье, посидим пару часов, и всё. Это всего лишь одежда.
— Нет, Андрей. Это не одежда. Это мой юбилей. И я имею право выглядеть так, как хочу я, а не так, как выгодно твоей матери, чтобы я не выделялась на её фоне.
— Ты ведешь себя как эгоистка! — вскипел муж. — Я требую, чтобы ты надела наряд, который тебе подарили! Это проявление уважения к моей семье!
Елена молча зашла в ванную и закрыла дверь на щелчок. Она слышала, как Андрей ругается в коридоре, как он звонит матери и жалуется на её «внезапный гонор».
Когда через пятнадцать минут дверь ванной открылась, Андрей замолчал на полуслове. Елена вышла в красном шелке. Платье струилось по её телу, подчеркивая каждый изгиб, выгодно оттеняя фарфоровую кожу и сияющие глаза. Она казалась огнем, внезапно вспыхнувшим посреди серой комнаты.
— Ты… ты сошла с ума, — прошипел Андрей, его лицо пошло пятнами. — Ты выглядишь как… как не знаю кто. Мама будет в ярости. Весь вечер будет испорчен. Я не пойду с тобой в таком виде.
— Твое право, — Елена поправила серьгу. — Я могу вызвать отдельное такси. Но я иду на свой праздник в своем платье.
Ресторан встретил их приглушенным светом и звоном хрусталя. Маргарита Павловна уже сидела во главе стола в своем неизменном жемчужном гарнитуре. Когда она увидела входящую в зал невестку, её лицо вытянулось, а губы превратились в тонкую, злую нить.
— Лена? — голос свекрови дрожал от возмущения. — А где же наряд, который я тебе выбрала? Андрюша сказал, что ты его надела.
— Оно мне не подошло, Маргарита Павловна, — Елена грациозно опустилась на стул. — Слишком… «статусное». Я решила, что в тридцать пять лет я еще имею право на цвет.
Весь вечер прошел под знаком грозового фронта. Андрей сидел с каменным, недовольным лицом, демонстративно игнорируя жену. Он не поднял ни одного тоста, лишь изредка перешептывался с матерью, которая скорбно поджимала губы и прикладывала платок к вискам, изображая внезапную мигрень.
— Видишь, до чего ты мать довела своим видом? — шепнул Андрей Лене, когда принесли горячее. — Все на тебя смотрят. Это неприлично.
— Да, Паш, все смотрят, — Елена улыбнулась, принимая очередной бокал шампанского. — И знаешь что? Им нравится.
И это была правда. Весь вечер к их столику подходили знакомые и даже незнакомые люди. Елене делали комплименты, восхищались её смелостью и тем, как ей идет этот глубокий красный цвет. Старый коллега Андрея, успешный ресторатор, полчаса рассыпался в восторгах, не сводя с Елены глаз.
— Леночка, вы сегодня — королева вечера! — громко произнес он, поднимая бокал. — Андрей, тебе невероятно повезло с такой роскошной женщиной.
Андрей лишь буркнул что-то невнятное, уткнувшись в свою тарелку. Его недовольство было почти осязаемым, но Елене впервые в жизни было на это плевать. Она чувствовала, как с каждым комплиментом, с каждым восхищенным взглядом внутри неё восстанавливается разрушенный фундамент собственного «Я».
Она танцевала, она смеялась, она была в центре внимания. Красное платье стало её броней и её знаменем. Маргарита Павловна, поняв, что её план по превращению невестки в серую мышь провалился, к середине вечера сослалась на «невыносимую головную боль» и потребовала, чтобы сын отвез её домой.
— Андрей, оставайся, — предложила Елена, когда муж встал из-за стола с виноватым видом. — Друзья еще здесь, музыка отличная.
— Я не могу оставить маму в таком состоянии, — отрезал он. — Поехали, Алина. Хватит этого цирка.
— Нет, Андрей. Езжай сам. Я остаюсь. Мой праздник еще не закончен.
Когда муж и свекровь покинули зал — один злой и насупленный, вторая — картинно опирающаяся на его руку, — Елена ощутила небывалую легкость. Она поняла, что справедливость не всегда требует долгих разбирательств. Иногда достаточно просто перестать быть «удобной» и позволить себе сиять.
Она вернулась домой глубокой ночью. Андрей спал в гостиной на диване, всем своим видом демонстрируя обиду. На кухонном столе лежало то самое сиреневое платье, брошенное как немой упрек. Елена подошла к нему, взяла пакет и, не задумываясь, вынесла его в мусоропровод.
Справедливость на вкус была как дорогое вино и терпкий запах свободы. Она зашла в спальню, сняла красное платье и бережно повесила его в шкаф. Оно сделало свою работу. Оно вернуло ей право выбирать саму себя. А недовольное лицо мужа… что ж, это была небольшая цена за то, чтобы снова почувствовать себя живой и настоящей. В эту ночь ей снились не шторы в цветочек и не советы по экономии, а бескрайнее море и она сама — в ярко-красном, летящем на ветру шелке.
