Двадцать пять лет — это много или мало? Для Павла это была целая жизнь, упакованная в уютную столичную квартиру, дачу с вечно подстриженным газоном и ритуальные завтраки по субботам. Его жена, Анна, была тем самым «тихим центром» его вселенной. В меру строгая, неизменно элегантная, она пахла жасмином и спокойствием.
Но у каждой весны был свой горький привкус.
Это началось на десятый год брака. В середине апреля, когда город задыхался от первой пыли и шального солнца, Анна менялась. Ее взгляд становился прозрачным, она подолгу стояла у окна, кусая губы, а потом неизменно просила: «Паш, мне нужно уехать к тете Вере в пригород на пару дней. Помочь с садом».
Павел кивал. Тетя Вера была мифическим персонажем, которого он видел пару раз на свадьбе, но привычка доверять была сильнее зачатков ревности. Анна уезжала с небольшим саквояжем, возвращалась через три дня — осунувшаяся, с покрасневшими глазами, но странно умиротворенная. И так повторялось пятнадцать лет.
В этот юбилейный год — год их серебряной свадьбы — что-то сломалось в самом Павле. Возможно, виной тому был случайный разговор в цветочном магазине, где он увидел Анну за день до ее «отъезда». Она не заметила его. Она покупала огромный букет белых хризантем — цветов, которые всегда считала «слишком холодными» для дома.
— Тетя Вера умерла три года назад, Ань, — прошептал Павел в пустоту спальни, глядя на ее собранный саквояж. Он узнал об этом случайно, наводя справки через общих знакомых, просто чтобы убедиться, что старушке не нужна помощь.
Сердце колотилось в горле. Измена? В пятьдесят лет? Это казалось нелепым, почти невозможным. Анна не была похожа на женщину, ведущую двойную жизнь. Но хризантемы и ложь длиной в пятнадцать лет требовали ответа.
На следующее утро, когда Анна привычно поцеловала его в щеку, оставив на коже легкий холодок, и вызвала такси, Павел уже ждал в своей машине за углом.
Он следовал за ней через весь город. Он ожидал увидеть отель, чужую квартиру в спальном районе или, на худой конец, уютное кафе. Но такси выехало на шоссе и направилось в сторону области. Пейзаж за окном становился все более унылым: серые поля, остатки грязного снега в кюветах, скелеты деревьев.
Через час машина остановилась у старых кирпичных ворот. Павел притормозил в отдалении, чувствуя, как холодный пот прошибает спину.
Это не было свиданием в привычном смысле. Это была частная психиатрическая клиника «Тихая обитель», скрытая за высоким забором и вековыми соснами.
Он увидел, как Анна вышла из машины, прижимая к груди те самые хризантемы. Ее походка изменилась — она шла тяжело, словно каждый шаг давался ей с трудом. У входа ее встретил пожилой врач. Они обменялись парой фраз, и Анна скрылась внутри здания.
Павел просидел в машине два часа. В голове роились самые страшные догадки. У нее здесь кто-то есть? Тайный ребенок? Брат-инвалид? Почему она молчала столько лет?
Он не выдержал. Выйдя из машины, Павел направился к главному входу. В холле пахло хлоркой и дешевым освежителем воздуха. Дежурная медсестра взглянула на него поверх очков.
— Я к Анне Николаевне… Воронцовой. Я ее муж.
— А, к Сергею Михайловичу? — машинально спросила медсестра, листая журнал. — Проходите в седьмой корпус, они обычно в саду на веранде, если погода позволяет.
«К Сергею Михайловичу». Имя ударило Павла под дых. Он никогда не слышал этого имени в их доме.
Он шел по длинным коридорам, мимо закрытых дверей, чувствуя себя шпионом в собственной жизни. Выйдя на застекленную веранду, выходящую в запущенный парк, он замер.
Анна сидела на скамье. Рядом с ней в инвалидном кресле сидел мужчина. Его лицо было бледным, почти прозрачным, а взгляд устремлен куда-то сквозь деревья. Он был старше Павла, возможно, ровесник его жены или чуть старше. Анна держала его за руку и что-то тихо говорила, поглаживая его сухие пальцы.
Она приставила букет хризантем к его лицу, чтобы он мог почувствовать запах. Мужчина не реагировал.
— Любимый мой, — донесся до Павла тихий голос жены. — Наступила весна. Ты обещал, что этой весной ты меня узнаешь. Помнишь, как мы гуляли по набережной? Помнишь нашу лодку?
Павел почувствовал, как мир вокруг него начал осыпаться мелкой крошкой. Это не была интрижка. Это была любовь. Глубокая, мучительная и, судя по всему, бесконечная. Любовь, которую она пронесла через все годы их брака, каждое утро деля с Павлом постель и завтрак, а каждую весну отдавая себя другому.
Он хотел развернуться и бежать, но подошва ботинка скрипнула по кафелю. Анна вздрогнула и обернулась.
Ее лицо не выразило страха или вины. Только бесконечную, смертельную усталость. Она медленно встала, поправила плед на коленях мужчины в кресле и пошла навстречу мужу.
— Ты приехал, — просто сказала она. — Я знала, что когда-нибудь этот день настанет.
— Кто это, Анна? — голос Павла дрожал. — Кто этот человек, к которому ты сбегаешь от меня пятнадцать лет?
Анна оглянулась на мужчину в кресле, и в ее глазах блеснули слезы, которых Павел не видел даже на похоронах ее родителей.
— Это мой муж, Павел. Мой настоящий муж. И человек, которого я убила двадцать пять лет назад.
Слова Анны повисли в тяжелом воздухе веранды, перемешиваясь с запахом хризантем и лекарств. Павел смотрел на жену, и ему казалось, что перед ним стоит незнакомка. Женщина, с которой он делил быт, планы на отпуск и мечты о внуках, внезапно обернулась тенью из чужого, пугающего прошлого.
— Твой настоящий муж? — переспитал Павел, чувствуя, как в груди закипает горькая обида. — А я тогда кто? Декорация? Способ оплачивать счета, пока ты оплакиваешь своего… Сергея?
Анна не отвела взгляда. Она подошла к скамейке, жестом приглашая его сесть. Сергей Михайлович в своем кресле оставался неподвижен, лишь едва заметное движение век выдавало, что он жив. Он смотрел в окно на серые сосны, не замечая разыгрывающейся рядом драмы.
— Сядь, Паша. Раз уж ты здесь, ты имеешь право знать. Хотя я до последнего надеялась, что эта правда умрет вместе со мной.
Она начала говорить — тихо, монотонно, словно читала протокол старого дела.
Двадцать шесть лет назад Анна была совсем другой. Молодая художница, полная надежд, она только что вышла замуж за Сергея. Он был талантливым архитектором, человеком с бешеной энергией и огромным сердцем. Они были женаты всего полгода, когда случилась та весна. Такая же яркая, слепящая и коварная.
— Мы ехали на дачу, — Анна закрыла глаза, и Павел увидел, как задрожали ее ресницы. — Был апрель. Дорога была скользкой от подмороженного за ночь талого снега. Мы спорили… Боже, какая это была глупость. Я хотела поехать к морю, а он настаивал на работе над новым проектом. Я кричала, я схватила его за руку, когда он вел машину. Я хотела, чтобы он просто посмотрел на меня, услышал меня!
Она сглотнула, и в тишине веранды этот звук прозвучал как выстрел.
— Машину занесло. Сергей вывернул руль, чтобы подставить под удар свою сторону. Он спасал меня, Паша. Совсем не думая о себе. Грузовик смял водительскую дверь, как бумажный лист.
Павел молчал. Он помнил, что когда они познакомились, Анна была в трауре, она говорила о «потере близких», но он, ослепленный любовью к красивой и печальной девушке, не задавал лишних вопросов. Он думал, что стал ее спасением, ее новой жизнью.
— Врачи сказали, что это чудо, — продолжала Анна. — Он выжил. Но мозг… произошло обширное кровоизлияние. Сергей впал в кому, а когда вышел из нее через год, это был уже не он. Сознание ребенка, запертое в теле мужчины. Он не узнавал меня, не понимал, где находится. Родители Сергея умерли рано, родственников не было. И я осталась одна с этим грузом.
— Но почему ты не сказала мне? — воскликнул Павел. — Мы могли бы вместе…
— Что вместе? — она резко обернулась к нему, и в ее глазах вспыхнул огонь, которого он никогда не видел. — Ты бы женился на женщине, у которой в больнице лежит муж-овощ? Которую каждый день грызет вина за то, что она сломала ему жизнь? Ты был так влюблен, так настойчив. Я была в отчаянии, у меня не было денег на его лечение, на частные клиники. Государственные больницы превращали его в тень еще быстрее.
Анна встала и подошла к Сергею, поправляя его воротник.
— Когда ты сделал мне предложение, я поняла: это мой шанс спасти его. Твои деньги, твоя стабильность — всё это шло на то, чтобы Сергей жил в человеческих условиях. В этой клинике лучший уход. Я создала для него мир, где ему не больно. А для тебя я создала мир, где я — идеальная жена.
Павел почувствовал, как к горлу подступает тошнота.
— Значит, наш брак… все эти двадцать пять лет… это была просто сделка? Ты использовала меня как кошелек для своего призрака?
— Сначала — да, — честно ответила она, и эта честность ранила больнее любой лжи. — Но потом я искренне полюбила тебя, Паша. Ты стал моим домом, моей крепостью. Но я не могла бросить его. Каждую весну, в годовщину аварии, у него случаются обострения — он начинает беспокоиться, звать кого-то, хотя врачи говорят, что это лишь рефлексы. Я должна быть здесь. Я должна смотреть ему в глаза и нести свой крест.
Павел посмотрел на мужчину в кресле. Сергей Михайлович вдруг издал тихий звук, похожий на стон. Анна тут же склонилась к нему, шепча ласковые слова, которые Павел привык слышать в свой адрес.
В этот момент он понял, что все их общие годы были пропитаны этой тайной. Каждый поцелуй, каждый праздник, каждая покупка в дом — всё проходило через фильтр этой клиники. Он вспомнил, как Анна иногда отказывала себе в дорогих вещах, ссылаясь на экономию, а на самом деле, вероятно, переводила деньги на счета «Тихой обители».
— Ты совершила преступление против меня, Анна, — глухо сказал Павел. — Ты лишила меня права выбора. Ты не дала мне решать, готов ли я нести этот груз вместе с тобой. Ты просто… ты просто заставила меня жить в декорациях.
— Я боялась тебя потерять, — прошептала она. — И я боялась, что если я расскажу, ты заставишь меня выбирать. А я не могу выбрать между своим прошлым и своим настоящим.
— И кто он для тебя сейчас? — Павел указал на мужчину. — Он ведь даже не знает, кто ты.
Анна посмотрела на Сергея. В ее взгляде было столько нежности и боли, что Павлу стало физически больно.
— Он — моя совесть. Моя вечная весна. И моя самая страшная тайна.
Павел поднялся. Ему нужно было выйти на воздух, подальше от запаха хризантем, который теперь всегда будет ассоциироваться у него с предательством и жертвенностью.
— Что ты собираешься делать? — спросила Анна, не оборачиваясь.
Павел остановился у двери веранды.
— Я не знаю, Аня. Я не знаю, кто из нас троих в этой ситуации больше заслуживает сострадания. Но сегодня я уеду домой один. Не возвращайся в эти выходные. Оставайся с ним. Ведь ты именно этого хотела все эти годы?
Он вышел из клиники, и весенний ветер ударил ему в лицо. Город жил своей жизнью, люди спешили по делам, не подозревая, что за этим забором время остановилось четверть века назад. Павел сел в машину, но не завел мотор. Он смотрел на окна седьмого корпуса и понимал, что правда действительно оказалась страшнее измены.
Измену можно простить. Но как простить то, что вся твоя жизнь была построена на фундаменте из чужого горя и чужой, не увядающей любви?
В его голове крутилась одна мысль: Сергей Михайлович не просто «жил» здесь на его деньги. Он незримо присутствовал в их спальне, за их столом, в их снах. И теперь Павел понимал, почему Анна никогда не хотела детей. Она не могла позволить себе привести в этот мир новую жизнь, пока не искупила вину перед той, которую разрушила.
Павел нажал на газ. Ему нужно было время. Но сколько времени нужно, чтобы принять то, что твоя жена — святая и чудовище в одном лице?
Павел вернулся в пустую квартиру, которая за несколько часов превратилась из «родового гнезда» в холодный склеп. Каждый предмет — фарфоровая статуэтка, привезенная из Праги, тяжелые шторы, выбранные Анной, — теперь казались ему уликами. Он ходил по комнатам, и тишина звенела у него в ушах.
Он открыл ноутбук. Павел всегда доверял жене ведение семейного бюджета. Он был успешным инженером-проектировщиком, зарабатывал достаточно, чтобы не считать копейки, и Анна занималась счетами. Ему казалось это естественным проявлением ее заботы. Теперь же его пальцы дрожали, когда он вводил пароль от их общего банковского аккаунта.
То, что он увидел, заставило его сердце пропустить удар.
В течение пятнадцати лет с их общего накопительного счета ежемесячно уходили суммы. Сначала небольшие, но с каждым годом они росли — инфляция, лекарства, особый уход. Но пугало не это. Павел обнаружил, что пять лет назад Анна заложила свою долю в их загородном доме. Она брала кредит за кредитом, выстраивая сложную финансовую пирамиду, чтобы оплачивать пребывание Сергея в «Тихой обители».
— Ты разорила нас, Аня, — прошептал он, глядя на цифры. — Ты не просто лгала, ты методично уничтожала наше будущее ради призрака.
Но среди сухих выписок он нашел кое-что еще. Файл, спрятанный в облачном хранилище под паролем, который он подобрал со второй попытки — дата их свадьбы. Это был дневник. Не бумажный, а цифровой, который Анна вела все эти годы.
Павел начал читать, и его гнев начал медленно сменяться ледяным ужасом.
«14 апреля 2018 года. Сегодня Сергей впервые за долгое время сжал мою руку. Врач говорит, это судорога. А я верю, что он прощается. Мне не хватает денег на новый курс реабилитации, Паше пришлось сказать, что я потеряла кольцо. Я продала его в ломбард. Прости меня, Господи, и прости меня, Паша. Ты спишь в соседней комнате и даже не знаешЬ, что обнимаешь преступницу».
«20 апреля 2021 года. Клиника поднимает цены. Если я не найду еще сто тысяч в месяц, его переведут в общую палату государственного хосписа. Он там не выживет и недели. Я взяла еще один заем на свое имя. Паша мечтает о круизе на нашу серебряную свадьбу. Боже, как мне сказать ему, что у нас нет этих денег? Я лучше умру, чем увижу разочарование в его глазах. Он любит не меня, он любит ту версию Анны, которую я для него придумала».
Павел закрыл лицо руками. Он вспомнил, как радовался, когда Анна «нашла» дешевые путевки или когда она уговорила его не покупать новую машину, убедив, что старая еще послужит. Он думал, что она бережливая. А она была в отчаянии.
Телефон на столе завибрировал. Сообщение от Анны:
«Я останусь здесь на ночь. Ему стало хуже. Паша, я не прошу прощения. Просить его — значит верить, что я могла поступить иначе. Но я не могла. Посмотри в верхнем ящике моего стола синюю папку. Это всё, что тебе нужно знать о законной стороне вопроса».
Павел нашел папку. В ней лежало завещание Анны и документы на развод, заранее подписанные с ее стороны. Дата на документах была открыта. Она была готова к тому, что он уйдет в любой момент. Но там же лежал еще один документ — медицинское заключение Сергея Михайловича.
Павел вчитался в латынь и сложные медицинские термины. Он не был врачом, но суть уловил. Состояние Сергея не просто было стабильно тяжелым. Последние три года он находился в терминальной стадии дегенеративного процесса. Его мозг фактически умирал. Все эти дорогостоящие процедуры, на которые Анна тратила их жизнь, были лишь способом оттянуть неизбежное на несколько месяцев, недель, дней.
— Это не спасение, — осознал Павел. — Это пытка. Для всех.
Он не мог просто сидеть. Он снова сел в машину и поехал обратно в «Тихую обитель». Ночь была темной, только фары выхватывали из темноты куски мокрого асфальта.
Когда он вошел в корпус, там было необычно тихо. Медсестра на посту не подняла глаз — она плакала. Павел почти бегом бросился к седьмому блоку.
Дверь в палату Сергея была приоткрыта. Внутри горел только ночник. Анна сидела на полу у кровати, положив голову на край матраса. Ее плечи не вздрагивали. Она была похожа на изваяние.
Сергей Михайлович лежал на подушках, его лицо казалось высеченным из слоновой кости. Мониторы, которые раньше пищали, теперь молчали, показывая ровные линии.
— Он ушел? — тихо спросил Павел, подходя ближе.
Анна подняла голову. Ее лицо было сухим, глаза — пустыми, словно вместе с жизнью этого человека из нее выкачали всю душу.
— Он ушел за пять минут до твоего приезда, — голос ее был лишен эмоций. — Он открыл глаза, Паша. Впервые за двадцать пять лет он посмотрел на меня не как на пустое место. Он узнал меня. Он прошептал: «Аня, отпусти». И всё.
Она засмеялась — страшным, тихим смехом.
— Пятнадцать лет лжи. Двадцать пять лет искупления. Миллионы рублей, потраченные на то, чтобы услышать две фразы. Ты теперь свободен, Паша. Я больше не буду красть твою жизнь. Завтра я подпишу все бумаги на продажу моей части имущества, чтобы вернуть долги. Тебе не придется платить за мои грехи.
Павел смотрел на покойного. Он ожидал почувствовать облегчение или торжество. Но чувствовал только огромную, всепоглощающую жалость. К этому человеку, который пропустил свою жизнь. К Анне, которая добровольно заперла себя в клетке вины. И к самому себе, потому что его «идеальный брак» оказался лишь побочным эффектом чужой трагедии.
— Ты думаешь, дело в деньгах? — спросил Павел, подходя к ней и опускаясь на колено.
— А в чем еще? Я обманула тебя. Я сделала тебя соучастником убийства моей души.
— Ты ошиблась в одном, Аня, — Павел взял ее холодные руки в свои. — Ты думала, что я люблю твою маску. Но я любил ту женщину, которая способна на такую преданность. Даже если эта преданность была направлена не на меня.
Анна посмотрела на него с недоверием.
— Ты не понимаешь… Я пуста. Там ничего не осталось. Всё ушло с ним.
— Тогда мы наполним это заново, — сказал Павел, и сам удивился своей твердости. — Но сначала мы должны похоронить его. И похоронить твою вину.
Он поднял ее с пола. В этот момент в палату вошел врач, чтобы зафиксировать смерть. Павел твердо кивнул ему, давая понять, что он берет всё на себя.
Однако, когда они выходили из клиники в предрассветные сумерки, Павел еще не знал, что самая страшная правда ждет его впереди. Он думал, что история Сергея закончена. Но он не учел, что у каждого секрета есть двойное дно.
В кармане пальто Анны лежал конверт, который врач передал ей в коридоре. Конверт, который Сергей хранил при себе в тот день, когда произошла авария — его нашли в вещах, которые десятилетиями лежали на складе «забытых ценностей». Анна еще не открывала его.
— Что это? — спросил Павел, когда они сели в машину.
— Его вещи. Ключи, часы… и это письмо. Он хотел отправить его мне в тот день.
Анна дрожащими пальцами вскрыла пожелтевший конверт. Павел включил свет в салоне. Пока она читала, ее лицо становилось белее снега.
— Паша… — выдохнула она, и письмо выпало из ее рук. — Он знал. Он всё знал.
Павел поднял листок. Строчки были неровными, написанными в спешке. Это было не признание в любви. Это было признание в измене.
Слова на пожелтевшей бумаге жгли пальцы. Павел читал письмо Сергея, и с каждой строчкой картина «великого искупления» Анны рассыпалась, как карточный домик под порывом ледяного ветра.
«Аня, я не могу больше так жить. Этот проект в пригороде — лишь повод уйти из дома. Я встретил человека, с которым мне не нужно притворяться. Её зовут Елена. Она ждет ребенка, и это мой ребенок. В тот день, когда ты получишь это письмо, я уже соберу вещи. Не ищи меня. Я забираю машину, а квартиру оставляю тебе — это меньшее, что я могу сделать после нашей полугодовой лжи. Прости, что не сказал раньше. Я просто трус».
Дата на письме — 14 апреля, день аварии.
В салоне автомобиля повисла мертвая тишина. Далекий гул просыпающегося города казался шумом из другого измерения. Анна сидела, закрыв лицо руками, и ее плечи мелко дрожали.
— Значит… — голос Павла охрип. — Ты двадцать пять лет оплачивала жизнь человека, который в ту самую минуту, когда ты схватила его за руку, вез тебе извещение о разводе?
Анна медленно кивнула. Ее смех, переходящий в тихий всхлип, наполнил машину. Это был смех человека, который внезапно обнаружил, что всю жизнь молился на пустую икону.
— Я думала, что разрушила его жизнь, Паша. Я думала, что лишила его будущего, семьи, детей… — она подняла на мужа глаза, полные горького осознания. — А он просто хотел меня бросить. Весь этот груз, вся эта вина… всё это было ошибкой. Я спасала того, кто уже предал меня.
Павел смотрел на письмо. Вот она, ирония судьбы в самом жестоком ее проявлении. Анна принесла себя в жертву, разрушила их семейный бюджет, лгала самому близкому человеку — и всё ради того, чтобы «загладить вину» перед мужчиной, который в момент катастрофы испытывал к ней лишь холодное желание сбежать.
— Самое страшное, — прошептала Анна, — что если бы он не попал в аварию, я бы возненавидела его. Я бы кричала, била посуду, проклинала его и эту Елену. Но из-за того, что он стал инвалидом, он превратился для меня в святого мученика. Моя вина сделала его неприкосновенным.
Павел завел мотор. Ему хотелось уехать как можно дальше от этого места, от этого серого здания, которое выпило из его жены все соки.
— Что теперь, Паша? — спросила она, глядя в окно на проплывающие мимо сосны. — Теперь, когда ты знаешь, что я не просто обманщица, а круглая дура? Ты ведь не сможешь на меня смотреть без жалости. Или без отвращения.
Павел долго молчал, ведя машину по пустому шоссе. Он думал о своих чувствах. Гнев ушел, сменившись странной, звенящей пустотой. Он вспомнил все их вёсны. Вспомнил, как ждал ее возвращения, как грел ей чай, как верил каждому слову.
— Знаешь, — наконец сказал он, — я ведь тоже виноват.
— В чем? — удивилась Анна.
— В том, что за двадцать пять лет я так и не научился по-настоящему тебя слушать. Я видел, что тебе больно, видел твою отстраненность каждую весну — и принимал это как должное. Я боялся нарушить твой покой вопросами, потому что мне самому было удобно жить в нашей уютной иллюзии. Мы оба строили стены, Аня. Просто твоя стена была из камня и вины, а моя — из ваты и равнодушия.
Они вернулись в квартиру, когда солнце уже полностью взошло. Но свет не приносил радости — он безжалостно обнажал пыль на полках и усталость на их лицах.
Анна прошла в спальню и начала собирать вещи. Она делала это механически, складывая в чемодан те самые платья, которые Павел покупал ей на праздники.
— Куда ты? — спросил он, остановившись в дверях.
— Я не могу здесь оставаться. Я должна разобраться с долгами. Продам свою долю в доме, сниму комнату… Я не имею права пользоваться твоим прощением, Паша. Это письмо… оно освободило меня от Сергея, но оно не освободило меня от того, что я сделала с тобой.
Павел подошел к ней и мягко перехватил ее руку, в которой она сжимала шелковый шарф.
— Посмотри на меня.
Она подняла глаза. В них больше не было той «прозрачности» и тайны. Только обнаженная боль.
— Эти деньги… долги, кредиты… это просто цифры, Аня. Мы заработаем их снова. Или просто продадим этот дом, который всё равно всегда был для меня слишком большим. Главное не в этом.
— А в чем?
— В том, сможем ли мы наконец познакомиться. По-настоящему. Без призраков архитекторов и без моих «удобных» привычек.
Анна опустила голову на его плечо. Впервые за много лет она плакала по-настоящему — не от вины или долга, а от облегчения. Сброшенный панцирь вековой лжи оставил ее ранимой, но живой.
Прошло полгода.
Могила Сергея Михайловича была скромной. На ней не было хризантем — только простая плита с датами. Анна пришла туда один раз, чтобы попрощаться не с мужем, а со своей юношеской травмой. Она не искала ту женщину, Елену. Она поняла, что у каждого своя правда, и копаться в чужих грехах — значит снова застревать в прошлом.
Павел и Анна переехали в небольшую квартиру на окраине, поближе к парку. Им пришлось начать с нуля во многих смыслах. Большую часть имущества пришлось продать, чтобы закрыть те самые «весенние» кредиты. Друзья удивлялись: «Зачем в таком возрасте такие перемены?». Павел только улыбался в ответ.
Однажды вечером, в середине апреля следующего года, Павел вернулся домой и замер у порога. В воздухе стоял густой, сладкий аромат.
Анна стояла на кухне. На столе в простой вазе стояли желтые тюльпаны — яркие, солнечные, дерзкие. Она не смотрела в окно. Она читала книгу и, заметив мужа, улыбнулась ему совершенно другой улыбкой. Улыбкой женщины, которая больше ничего не прячет в рукаве.
— Красивые цветы, — сказал Павел, обнимая её со спины.
— Да, — ответила она, прислоняясь к нему. — Я подумала, что хризантемы слишком холодные для нашего дома. Давай в этом году никуда не поедем, Паш? Просто будем здесь.
Павел закрыл глаза, вдыхая запах ее волос — теперь они пахли не только жасмином, но и чем-то новым, настоящим. Весна больше не была временем потерь. Она наконец стала временем года.
Двадцать пять лет брака оказались лишь долгой прелюдией. Настоящая жизнь начиналась только сейчас, на руинах великой тайны, в тишине, где больше не нужно было лгать, чтобы спасать.
— Я люблю тебя, — прошептал он.
— Я знаю, — ответила она. — И на этот раз я действительно здесь, с тобой.
