За окном кружила январская вьюга, заметая следы праздничного веселья, а в гостиной Ларисы Николаевны царила атмосфера тяжелого, сытого переваривания оливье и холодца. Хрусталь в серванте тускло поблескивал, словно предчувствуя недоброе.
— Пашенька, передай мне салфетку, — милейшим голоском попросила Лариса Николаевна, промокая уголки губ. — И вот что я хочу сказать, дорогие мои. Праздники закончились.
Она сделала театральную паузу. За столом, кроме Павла и его жены Кати, сидели золовка Леночка — девица тридцати лет, и тетка Тамара — женщина грузная, с глазами-радарами, сканирующими стол на предмет, чтобы еще съесть.
— Времена нынче тяжелые, — продолжила свекровь, строго глядя на Катю. — Пенсия не резиновая, цены растут. Я тут подсчитала… Мы слишком много тратим на «общий котел». Семья семьей, но порядок должен быть.
Катя напряглась. Она знала этот тон. Он не предвещал ничего, кроме очередной гениальной схемы по отъему денег.
— Я решила так: после Рождества — каждый за себя. Коммуналку делим строго по прописанным, продукты — у каждого своя полка в холодильнике. Если кто-то хочет пользоваться моей дачей летом — вносим арендную плату в «амортизационный фонд». И никаких больше «мама, посиди с внуком» бесплатно. Мое время тоже стоит денег.
В комнате повисла звенящая тишина. Катя перевела взгляд на мужа. Павел, жуя пирожок, рассеянно кивнул.
— Ну а что? — промямлил он, не глядя на жену. — Логично, мам. Рыночные отношения. Справедливо.
Катя почувствовала, как внутри все холодеет. «Справедливо»? Это говорила женщина, которой Катя два года оплачивала лечение зубов? Этой женщине Катя возила продукты сумками, не требуя ни копейки? А Павел? Он просто кивнул, чтобы мамочка не нервничала.
— Вот и славно, — просияла Лариса Николаевна. — Я знала, что вы меня поймете. Начинаем с завтрашнего дня.
Жизнь превратилась в абсурдный квест. На кухне появились стикеры с именами. Лариса Николаевна с маниакальной точностью высчитывала, сколько воды Катя потратила на мытье полов.
— Катенька, — останавливала она невестку в коридоре, — ты вчера стирала шторы. Порошок был мой. С тебя сорок рублей. И за электричество накинь, машинка два часа крутила.
Катя молча доставала кошелек. Она не спорила. Она надела маску ледяного спокойствия, которая бесила родственников больше, чем крик.
А вот Леночка, золовка, правила поняла своеобразно.
— Ой, Катюш, у тебя там сыр такой вкусный лежит, я кусочек взяла, ладно? Потом отдам, — щебетала она, заглядывая в «Катину» секцию холодильника.
«Потом» никогда не наступало. Леночка была энергетической пиявкой: она ныла о своей тяжелой доле, о том, что никто ее не ценит, и при этом умудрялась съедать половину Катиных запасов, пока та была на работе.
— Паша, твоя сестра опять съела наш ужин, — тихо сказала Катя вечером.
— Ну что ты начинаешь? — Павел поморщился, уткнувшись в телефон. — Она же родня. Не будь мелочной, Кать. Тебе жалко куска сыра?
— Мне не жалко. Но твоя мама сказала: каждый за себя. Почему я должна кормить Лену, если мы живем по рыночным законам?
— Ой, всё, не гуди. Разберемся, — отмахнулся муж.
Он всегда так делал. Перекладывал ответственность, прятал голову в песок, лишь бы его не трогали. Он не хотел видеть, как мать унижает его жену, требуя плату за каждый вздох. Ему было удобно.
Кризис наступил в феврале. У Катиной мамы случился гипертонический криз, нужны были дорогие лекарства. Катя выгребла все свои сбережения. До зарплаты оставалась неделя, денег — ноль.
Она подошла к мужу.
— Паш, мне нужно пять тысяч. Маме на лекарства.
Павел замялся.
— Кать, ну… У меня сейчас нет. Я на новую резину отложил, да и маме обещал на ремонт беседки скинуться. Ты же знаешь, у нас теперь раздельный бюджет. Попроси аванс.
Катя посмотрела на него так, словно видела впервые. Перед ней сидел не муж, а чужой, равнодушный сосед.
— Я поняла, — сказала она голосом, лишенным интонаций.
В тот вечер она не плакала. Она просто пошла в магазин за хлебом. На кассе, повинуясь какому-то странному импульсу, купила лотерейный билет. «Сдачу не надо, дайте «Золотую подкову»».
Прошло три недели. Режим «каждый за себя» процветал. Лариса Николаевна завела тетрадь, куда записывала долги: «Катя — свет в ванной 15 мин», «Паша — замена лампочки (работа мастера — то есть мамы)».
В воскресенье вся семья снова собралась за столом. Повод был «важный»: тетка Тамара приехала жаловаться на зятя, а Леночка — просить денег на курсы макраме.
Катя вошла в кухню. Она выглядела иначе. Новая прическа, дорогой кашемировый свитер, а главное — взгляд. Спокойный, чуть насмешливый взгляд человека, который знает секрет.
— Что-то ты сияешь, как медный таз, — буркнула тетка Тамара, накладывая себе третью порцию салата (из продуктов Ларисы Николаевны, за которые та, конечно, потом выставит счет Павлу).
— Есть повод, — мягко улыбнулась Катя. — Я выиграла в лотерею.
Повисла пауза. Вилка Ларисы Николаевны застыла на полпути ко рту.
— Сколько? — жадно спросила Леночка, подаваясь вперед.
— Двенадцать миллионов, — буднично произнесла Катя, наливая себе чай.
Тишина стала вакуумной. Слышно было, как муха бьется о стекло, пытаясь сбежать из этого террариума.
Первой опомнилась Лариса Николаевна. Лицо её мгновенно преобразилось. Хищный оскал сменился приторной улыбкой любящей матери.
— Боже мой! Катенька! Какое счастье! — она всплеснула руками. — Я всегда говорила, что у тебя легкая рука! Ну, теперь заживем! Нам ведь как раз крышу на даче перекрывать надо, да и Леночке давно пора квартиру свою, а то ютится с нами…
— Да-да! — подхватила Леночка. — И Пашке машину обновить! Мы же семья!
Павел, сидевший с открытым ртом, вдруг оживился:
— Кать, правда? Офигеть! Слушай, это же шанс! Мы можем и ипотеку закрыть, и маме помочь, и…
Катя аккуратно поставила чашку на блюдце. Звон фарфора прозвучал как выстрел.
— Подождите, — тихо, но твердо сказала она. — Вы, кажется, забыли. У нас же новые правила.
Лариса Николаевна моргнула.
— О чем ты, деточка?
— О вашем правиле, Лариса Николаевна. «После Рождества — каждый за себя». Я его выучила наизусть.
— Ну, Катенька, это же так, для дисциплины… — начала оправдываться свекровь, чувствуя, как почва уходит из-под ног. — Свои люди — сочтемся! Когда такая радость в семье…
— Нет-нет, — перебила Катя, сохраняя убийственную вежливость. — Договор дороже денег. Вы сами настояли. Я уважаю ваши принципы. Поэтому деньги — мои. И тратить я их буду на себя.
— Как это — на себя? — взвизгнула тетка Тамара. — Ты что, у родни кусок хлеба изо рта вырвешь? Эгоистка!
— А где вы были, когда моей маме нужны были лекарства? — голос Кати стал стальным. — Где была «семья», когда вы, Лариса Николаевна, брали с меня сорок рублей за стиральный порошок?
— Я… я воспитывала в тебе бережливость! — находчиво ляпнула свекровь, багровея.
— Вы воспитали во мне независимость. Спасибо вам за это.
Катя встала.
— Паша, нам надо поговорить. Наедине.
Они вышли в коридор. Павел выглядел растерянным. Он бегал глазами, не зная, чью сторону принять. С одной стороны — разъяренная мать и жадная родня, с другой — жена с двенадцатью миллионами.
— Кать, ну ты перегибаешь, — зашептал он. — Мама погорячилась тогда, но нельзя же так…
— Паша, — Катя посмотрела ему прямо в глаза. — Ты тогда кивнул. Помнишь? Ты согласился, что каждый сам за себя. Ты предал меня за мамин пирожок и спокойствие.
— Я не думал, что всё так серьезно!
— А теперь слушай. Я подаю на развод.
Павел побледнел.
— Что? Из-за денег?
— Не из-за денег. Из-за твоего кивка. Но у тебя есть шанс. Один. Прямо сейчас ты идешь туда и говоришь своей матери, что мы съезжаем. Сегодня же. И что больше ни копейки она с нас не получит по своим «рыночным» схемам. Если ты останешься здесь и будешь мямлить — я ухожу одна. И выигрыш, кстати, я получила вчера, а билет купила на деньги, которые мне подарила подруга. Юридически — это спорный момент, но я найму лучших адвокатов. Ты останешься с мамой, ее тетрадкой долгов и Леночкой на шее. Выбирай.
Из кухни доносились крики. Лариса Николаевна уже делила шкуру неубитого медведя, доказывая тетке Тамаре, что ей, как главе рода, полагается пятьдесят процентов.
Павел посмотрел на дверь кухни, потом на жену. Впервые за годы брака в его глазах промелькнуло что-то осмысленное. Он представил свою жизнь без Кати. Представил, как останется один на один с матерью, которая теперь, зная о деньгах, сожрет его поедом, требуя вытрясти их из бывшей жены. Он представил Леночку, вечно ноющую, и тетку Тамару.
Он вспомнил, как Катя плакала ночью, когда он отказал ей в помощи для тещи. Стыд обжег его.
Павел расправил плечи.
— Жди здесь, — сказал он.
Он вернулся на кухню. Гвалт стих.
— Мама, — громко сказал Павел, перекрывая попытку Леночки что-то вставить. — Катя права. Мы жили по твоим правилам. Теперь мы уходим.
— Куда?! — ахнула Лариса Николаевна. — А деньги?!
— А деньги — Катины. И знаешь, мам… Ты сама сказала: «Семья семьей, но кошельки разные». Вот и живи на свою пенсию и на то, что Лена заработает. А с нас хватит.
— Ты… ты бросаешь мать ради юбки?! — Лариса Николаевна схватилась за сердце (театрально, как всегда). — Я тебя вырастила! Я ночей не спала!
— А потом ты выставила нам счет, — жестко отрезал Павел. — Собирайся, Кать. Мы едем в гостиницу.
Сборы были короткими. Катя складывала вещи, чувствуя невероятную легкость. Павел молча таскал чемоданы. Родственники сидели в гостиной, притихшие, злобные, раздавленные. Они понимали: кормушка закрылась.
Уже в дверях Лариса Николаевна, поняв, что манипуляции не работают, сбросила маску.
— Чтоб вы провалились со своими миллионами! — прошипела она. — Приползете еще! Кровиночки родной пожалели!
— Всего доброго, Лариса Николаевна, — Катя ослепительно улыбнулась. — И не забудьте, у Леночки долг за прошлый месяц по коммуналке. Вы же принципиальная женщина.
Полгода спустя.
Катя и Павел купили просторную квартиру в новом районе. Деньги не испортили их, но Павел изменился. Тот вечер, когда он впервые пошел против матери, стал переломным. Он понял, что семья — это не там, где одна кровь, а там, где тебя не предают.
А у Ларисы Николаевны настали «веселые» времена.
Оставшись одна с Леночкой, она попыталась применить систему «каждый за себя» к дочери. Но Леночка — не Катя. Платить она не собиралась. Начались скандалы. Леночка приводила кавалеров, которые съедали всё в холодильнике Ларисы Николаевны.
Тетка Тамара перестала ездить в гости, потому что «там даже чаю не нальют бесплатно».
А недавно у Ларисы Николаевны прорвало трубу. Она по привычке позвонила Павлу, требуя приехать и починить.
— Прости, мам, — ответил Павел спокойным, уверенным голосом. — Я сейчас занят, мы с Катей улетаем в отпуск. Вызови сантехника. Но имей в виду: у них сейчас расценки рыночные. Каждый за себя, помнишь?
Он положил трубку и обнял жену, которая уже мечтала о море.
Бумеранг, запущенный жадностью, всегда возвращается, чтобы ударить по самому больному месту — по кошельку и по одиночеству.
