Чемодан «Samsonite» — подарок детей на прошлый юбилей — выглядел на нашей кровати как инородное тело. Вадим швырял в него вещи с какой-то лихорадочной злобой, словно мстил этим сорочкам и джемперам за годы, проведенные в «плену».
Я стояла в дверях спальни, прижимая к груди мокрое кухонное полотенце. В воздухе еще витал аромат запеченной рыбы — его любимой, с лимоном и розмарином. На столе остывал ужин, который мы уже никогда не разделим.
— Вадик, ты серьезно? — мой голос прозвучал тускло, как старая медь. — Тридцать лет. У нас внуки скоро в школу пойдут.
Он резко застегнул молнию и выпрямился. В свои пятьдесят пять Вадим выглядел неплохо: седина на висках добавляла ему импозантности, а статус начальника отдела приучил держать спину ровно. Но сейчас его лицо исказила гримаса, которую я раньше никогда не видела. Смесь триумфа и брезгливости.
— Вот именно, Лена. Тридцать лет! Тридцать лет я слушал твое нытье: «купи хлеба», «почини кран», «почему ты поздно?». Я устал быть твоим бесплатным приложением и кошельком. Ты же без меня ноль. Ты хоть знаешь, сколько стоит коммуналка без моих дотаций? Ты пропадешь через месяц.
Он подхватил чемодан и направился к выходу, чеканя шаг.
— Я ухожу к Лике. Ей двадцать пять, и она, в отличие от тебя, видит во мне мужчину, а не функцию. Она молодая, легкая и, представь себе, не пилит меня за каждую крошку на столе!
— Лика? — я едва не рассмеялась от нелепости имени. — Вадим, ей двадцать пять. Она младше нашей дочери.
— И слава Богу! — бросил он уже из прихожей. — Она дает мне энергию, а ты ее только сосала. Живи как хочешь в этой пустой коробке. Я забираю машину, она оформлена на фирму. Квартиру пока оставлю тебе — из жалости. Но не обольщайся, я еще подумаю, как ее делить.
Дверь захлопнулась с тяжелым, окончательным стуком. В квартире воцарилась тишина, какой не было здесь десятилетиями. Раньше эту тишину всегда заполнял шум телевизора, ворчание Вадима или звук льющейся воды. Сейчас же она была плотной, вакуумной.
Я медленно прошла на кухню. На тарелке лежал тот самый сибас. Я посмотрела на него и вдруг почувствовала… нет, не боль. Не отчаяние. Я почувствовала странный, щекочущий холодок в животе.
Я села за стол, положила себе кусок рыбы и налила бокал белого вина, которое Вадим берег «для особого случая». Сделала глоток. Вино было терпким и холодным.
— Значит, я пропаду? — прошептала я в пустоту.
Первые несколько дней я жила по инерции. Рука тянулась набрать его номер, когда перегорела лампочка в ванной. Утром я по привычке жарила два яйца, а потом с горечью выбрасывала одно в ведро. Но на четвертый день случилось нечто странное.
Я проснулась в десять утра. В субботу. Вадим всегда поднимал меня в семь: «Лена, где завтрак? Мы же собирались на рынок!». Я лежала в тишине, залитая солнечным светом, и понимала, что мне не нужно идти на рынок. Мне не нужно выбирать «правильную» говядину для его борща. Мне не нужно гладить пять рубашек на неделю вперед.
Я встала, подошла к зеркалу и долго вглядывалась в свое отражение. Бледная кожа, уставшие глаза, вечный «пучок» на затылке, чтобы волосы не мешали у плиты.
— Ну что, «ноль», — сказала я своему отражению. — Посмотрим, как ты умеешь считать.
Первым делом я достала свои старые блокноты. До того как стать «женой Вадима», я была неплохим оформителем интерьеров. Мои идеи когда-то хвалили в институте, но Вадим сказал: «Зачем тебе эта пыль и стройки? Я достаточно зарабатываю. Сиди дома, создавай уют». И я создавала. Тридцать лет я была архитектором чужого комфорта.
Я проверила свои счета. У меня была небольшая заначка — деньги, которые мама оставила мне в наследство пять лет назад. Вадим о них знал, но считал «копейками на булавки». Этих «копеек» при разумном подходе могло хватить на полгода скромной жизни.
В тот же день я пошла в парикмахерскую. Не в ту социальную забегаловку за углом, куда ходила последние годы, а в модный салон в центре.
— Стригите, — сказала я мастеру, указывая на свои длинные, тусклые волосы. — Коротко. Смело. И цвет… хочу что-нибудь медное, как закат.
Когда я вышла на улицу, ветер приятно холодил шею. Я чувствовала себя так, будто сбросила старый кожаный панцирь. Прохожие мужчины, на которых я привыкла не смотреть, вдруг начали обретать лица. Один даже улыбнулся.
Вечером позвонила дочь, Катя.
— Мам, папа сказал, что вы… ну, это правда? Он живет с какой-то девицей? Хочешь, я приеду?
— Не нужно, Катюш, — я удивилась твердости своего голоса. — У меня все хорошо. Правда. Я просто… начинаю ремонт.
— В квартире? — удивилась дочь.
— Нет, — улыбнулась я. — В жизни.
Я еще не знала, что в это же самое время мой «гордый» муж Вадим сидел в арендованной «евродвушке» и пытался объяснить Лике, почему он не может купить ей новый «Порше» прямо сейчас. Он был уверен, что я сижу у окна, захлебываясь слезами, и жду его звонка.
Он ошибался. Я открыла ноутбук и ввела в поиске: «Курсы современного дизайна интерьеров. Обновление квалификации».
Впереди была осень, и впервые за тридцать лет я не боялась холодов. Потому что внутри меня наконец-то загорелся мой собственный огонь, а не тот, что я поддерживала в чужом очаге.
Через два месяца после ухода Вадима я поймала себя на том, что перестала вздрагивать от звука уведомлений в телефоне. Раньше каждое сообщение от мужа было директивой: «Купи фильтры для воды», «Завтра придут Петровы, приготовь что-нибудь эдакое», «Почему не берешь трубку?». Теперь мой телефон ожил совсем другой жизнью.
Я записалась на интенсивный курс для дизайнеров. Оказалось, что за те годы, пока я выбирала между «бежевым» и «очень бежевым» цветом обоев для нашей спальни, мир ушел далеко вперед. Но база, та самая старая школа, которую я когда-то впитывала в институте, никуда не делась. Глаз по-прежнему безошибочно определял пропорции, а рука уверенно чертила линии.
— Елена, у вас потрясающее чувство пространства, — сказал мне куратор курса, тридцатилетний Артем, рассматривая мой проект перепланировки старой «сталинки». — Вы где-то прятали этот талант все эти годы?
— В кастрюле с борщом, — честно ответила я, и мы оба рассмеялись.
Моя новая прическа — дерзкое медное «пикси» — требовала новой одежды. Я достала из шкафа безразмерные трикотажные кофты, которые Вадим называл «приличными для замужней женщины», и без сожаления отправила их в благотворительный бокс. Вместо них появились структурные пиджаки, джинсы, которые идеально подчеркивали, что я, вообще-то, сохранила неплохую фигуру, и пара туфель на каблуке, в которых я чувствовала себя не домохозяйкой, а хозяйкой города.
Тем временем до меня начали долетать вести с «того берега». Наша общая знакомая, Марина, позвонила под предлогом «просто узнать, как ты», но на самом деле — чтобы вывалить порцию сплетен.
— Ленка, ты не представляешь! Видела твоего Вадима в торговом центре с этой его… нимфой. Он таскал за ней пакеты, как вьючный мул. Выглядел, честно сказать, пришибленным. Она на него при всех прикрикнула: «Вадик, не тупи, я сказала — розовое!». У него аж уши покраснели.
Я слушала это, помешивая в чашке ароматный кофе с корицей, и, к собственному удивлению, не чувствовала ни боли, ни злорадства. Только легкое любопытство, как при просмотре скучного сериала.
— Пусть покупает розовое, Марин. Это больше не моя проблема.
А проблема у Вадима, судя по всему, только начиналась. Лика была не просто молода, она была профессионально молода. Для нее мужчина был не спутником жизни, а ресурсом, у которого есть срок годности и лимит на снятие наличных.
Вадим же, привыкший к тому, что дома всё происходит «само собой» — рубашки гладятся, счета оплачиваются, а холодильник всегда полон — столкнулся с суровой реальностью. Лика не умела и, главное, не собиралась готовить.
— Зай, ну какой суп? — капризно надувала она губы в их новой съемной квартире. — Сейчас все заказывают доставку. Это современно. И вообще, от запаха жареного лука у меня мигрень и волосы портятся.
Вадим ел ресторанную еду, платил за аренду, за косметолога Лики, за её курсы «инста-психологии» и за бесконечные такси. Его зарплата, казавшаяся в нашем браке огромной, вдруг начала таять, как первый снег. Он начал понимать, что «мужское плечо», о котором он так гордо заявлял, требует очень дорогого обслуживания.
Но самое интересное произошло в ноябре. Я получила свой первый заказ. Это была маленькая студия для молодой девушки, и я подошла к ней так, словно оформляла дворец. Я нашла бюджетные, но стильные решения, сама ездила на склады плитки и торговалась за каждый метр плинтуса.
В день, когда я подписывала акт приемки и получала свой первый гонорар — честный, заработанный моим умом и вкусом — я зашла в ресторан в центре. Я хотела отпраздновать это в одиночестве.
Именно там я его и встретила. Но не Вадима.
Мужчина за соседним столиком читал книгу, иногда отпивая вино. На нем был простой темно-синий джемпер, а на лице — то спокойное выражение уверенности, которое бывает только у людей, нашедших мир с самими собой. Когда наши взгляды встретились, он не отвел глаз. Он улыбнулся — не хищно, а тепло.
— Вы так торжественно смотрите на этот десерт, словно он только что вручил вам ключи от города, — сказал он. У него был глубокий, бархатистый голос.
— Почти, — ответила я, неожиданно для самой себя вступая в разговор. — Это вкус моей первой независимости.
Его звали Андрей. Он был архитектором, вдовцом, и он не спросил меня, умею ли я печь пироги. Весь вечер мы проговорили о свете в интерьерах Гауди, о путешествиях и о том, как страшно и прекрасно начинать всё заново в пятьдесят.
Когда я возвращалась домой, шел мокрый снег. Я подошла к своему подъезду и увидела припаркованную машину Вадима. Он сидел внутри, выключив фары. Увидев меня, он вышел.
Он выглядел уставшим. Под глазами залегли тени, воротник дорогого пальто был испачкан чем-то белым — кажется, пудрой Лики.
— Лена, — позвал он. — Нам надо поговорить. По поводу квартиры.
Я остановилась, но не подошла близко.
— Мы всё обсудили, Вадим. Раздел имущества через юристов.
— Ты изменилась, — он смотрел на мою прическу, на мой новый взгляд, который больше не искал в нем одобрения. — Лика говорит, что эта квартира слишком старая, нам нужно что-то в новостройке. Я подумал… может, мы её продадим и поделим деньги сейчас? Мне нужны вложения в один проект.
Я посмотрела на него и увидела не «каменную стену», а маленького, запутавшегося мужчину, который пришел забрать последнее у женщины, которую он обещал защищать тридцать лет назад.
— Нет, Вадим. В этой квартире я прожила тридцать лет, и она принадлежит мне по праву. Иди к своей молодой и энергичной. Пусть она вдохновит тебя на новые заработки.
— Ты стерва, Лена! — выплюнул он, теряя остатки лоска. — Я всегда знал, что за этой маской тихой жены скрывается холодная баба. Ты еще приползешь, когда деньги кончатся!
Он прыгнул в машину и с визгом шин уехал в темноту. А я стояла на крыльце, и мне было… смешно. Потому что я знала то, чего не знал он.
Неделю назад я случайно встретила Лику в МФЦ. Она меня не узнала — для нее я была просто «бывшей старухой». Она громко обсуждала по телефону с кем-то, что «этот старый дурак» скоро перепишет на неё долю, и тогда она выставит его на мороз, потому что «у него изо рта пахнет лекарствами, и он храпит как трактор».
Лика любила не Вадима. Она любила квадратные метры, на которых стоял его чемодан.
Я вошла в свою теплую, тихую квартиру. На тумбочке в прихожей лежал визитка Андрея с короткой припиской: «Для тех, кто покоряет города».
Я знала, что впереди еще много трудностей, судов и, возможно, слез. Но в ту ночь я спала крепко, как никогда в жизни. Потому что впервые в моем доме не было никого, кто указывал бы мне, как дышать.
Зима ворвалась в город внезапно, засыпав улицы колючим снегом. Но в моей жизни это была самая теплая зима за последние тридцать лет. Мой роман с Андреем развивался неспешно, как классическая музыка — без надрыва, но с глубоким внутренним ритмом. Мы проводили вечера в маленьких кофейнях, обсуждая проекты, или гуляли по заснеженным паркам. С ним я не чувствовала себя «обслуживающим персоналом». С ним я чувствовала себя личностью.
— Знаешь, Лена, — сказал он однажды, поправляя мой шарф, — у тебя в глазах такой свет, будто ты только что вышла из темного туннеля, в котором провела полжизни.
— Так и есть, Андрей. Я учусь видеть мир без фильтра «что скажет муж».
А в это время «туннель» Вадима становился все уже и темнее. Жизнь с Ликой, которая в его мечтах должна была стать вечным праздником молодости, превратилась в изнурительный марафон на выживание.
Лика не была злой — она была просто абсолютно пустой и прагматичной. Для нее Вадим был чем-то вроде старой модели смартфона: вроде еще работает, но батарея садится быстро, и престижа никакого. Ее запросы росли в геометрической прогрессии. Сначала это были просто походы по ресторанам, потом — брендовые сумки, а затем начались разговоры о «серьезном будущем».
— Вадюш, — мурлыкала она, растянувшись на диване и листая каталог недвижимости, — ну сколько можно жить в этой съемной халупе? У тебя же есть та квартира, огромная, трехкомнатная. Ты мужчина или кто? Заставь свою бывшую съехать. Она там одна в трех комнатах кукует, а нам тесно!
— Ликусь, там всё не так просто, — пытался возразить Вадим, который за эти полгода заметно осунулся. — Это наше общее имущество, она там прописана…
— Ой, всё! — Лика мгновенно превращалась в ледяную статую. — Если ты не можешь обеспечить свою женщину жильем, значит, ты меня не любишь. Значит, я трачу свою молодость на неудачника.
Слово «неудачник» било Вадима сильнее, чем любой кнут. Он, привыкший быть царем и богом в своей семье, теперь постоянно оправдывался. Он начал брать кредиты, чтобы поддерживать статус «успешного мужчины». Он работал до позднего вечера, но дома его ждал не ужин, а пустой холодильник и капризная красавица, которая требовала внимания и новых подношений.
Крах наступил в декабре. Вадим, пытаясь провернуть сомнительную сделку через старых знакомых, чтобы быстро заработать на «первоначальный взнос» для Лики, сильно подставился. На работе начались проверки, его вежливо, но твердо попросили уйти «по собственному желанию», лишив годового бонуса.
В тот вечер он вернулся домой раньше обычного. Он хотел, чтобы его пожалели. Он хотел того самого «женского тепла», о котором так часто говорил.
— Лика, у меня проблемы, — глухо сказал он, проходя в комнату. — Меня уволили. Нам придется затянуть пояса.
Лика, которая в этот момент красила ногти, даже не повернула головы.
— В смысле — уволили? А как же мой Дубай в январе? Мы же билеты забронировали!
— Какой Дубай, Лика? — взорвался Вадим. — Мне платить за эту квартиру нечем через две недели!
Она медленно отложила кисточку и посмотрела на него так, словно увидела на полу грязное пятно.
— Знаешь что, Вадик… я думала, ты солидный мужчина. А ты просто старый банкрот. Я не подписывалась на «затягивание поясов». У меня жизнь одна, и я не собираюсь проводить её в нищете с пенсионером.
— Что ты такое говоришь? — он побледнел. — Я ради тебя семью бросил! Я всё тебе отдавал!
— А я тебя об этом просила? — она пожала плечами. — Ты сам прибежал. И вообще, ко мне завтра мама переезжает. Так что собери свои вещички до утра. Аренда оплачена до конца недели, так что я тут еще побуду, пока не найду вариант получше.
— Куда мне идти? — прошептал Вадим, глядя на свои руки, которые начали заметно дрожать.
— Ой, не делай драму. Иди к своей Лене. Она же добрая, она тебя тридцать лет терпела, еще потерпит.
Вадим вышел на балкон. Снег валил хлопьями, скрывая город. Он стоял в легком домашнем джемпере и чувствовал, как холод пробирается под кожу. Он вспомнил наши тихие вечера. Вспомнил, как я всегда знала, когда у него болит голова, и молча приносила чай с мятой. Вспомнил, как в квартире пахло выпечкой и уверенностью в завтрашнем дне.
Он посмотрел на свои лакированные туфли, купленные по настоянию Лики. Они жали. Они всегда ему жали.
В ту ночь он не ушел. Он спал на диване в гостиной, а Лика заперлась в спальне и полчаса громко смеялась, разговаривая с кем-то по телефону. Он слушал этот смех и понимал: всё, что он строил тридцать лет, он разрушил собственными руками ради блестящей фантика, внутри которого оказалась пустота.
Утром Лика выставила его чемодан за дверь. Тот самый подарок детей. Тот самый «Samsonite».
Вадим сел в машину. Денег на счету почти не осталось, кредитка была выжата до лимита. Он завел мотор и поехал. Он не знал куда, но его руки сами вели машину по знакомому маршруту. В тот двор, где он знал каждую трещину на асфальте. К тому подъезду, где он прожил большую часть своей жизни.
Он был уверен, что стоит ему только появиться — жалкому, раскаявшемуся, «своему» — и я растаю. Ведь он — Муж. Глава семьи. Мужское плечо. Он думал, что я всё еще та Лена, которая живет его интересами.
Он не знал, что в моей квартире в этот момент пахнет не только пирогами, но и свежевыкрашенными стенами моего нового проекта. Он не знал, что на моей прикроватной тумбочке лежит книга по истории архитектуры, а не кулинарный сборник.
Вадим припарковался и долго смотрел в наши окна на четвертом этаже. Там горел мягкий, уютный свет. Ему казалось, он видит мой силуэт.
— Она простит, — прошептал он сам себе, вытирая лицо рукавом. — Она же женщина. Она не сможет смотреть, как я пропадаю.
Он вышел из машины. Ветер тут же сорвал с него дорогую кепку, бросив её в грязную кашу под ногами. Вадим поднял её, отряхнул и, хромая на натертую Ликиными туфлями ногу, побрел к домофону.
Он еще не знал, что ключ, который он столько лет считал своим, больше не подходит к этой двери. И дело было не в замках.
Вадим стоял перед дверью в подъезд, не решаясь нажать на кнопку домофона. Пальцы онемели от холода, а в голове набатом стучала одна и та же мысль: «Она примет. Она всегда принимала». Он вспоминал, как возвращался после затяжных командировок или сомнительных корпоративов, и я, несмотря на усталость, подогревала ему ужин. Эта уверенность в моей безотказности была его последней соломинкой.
Он нажал на кнопки. Раздался длинный гудок, затем короткий щелчок.
— Да? — мой голос в динамике прозвучал чисто и спокойно.
— Лена… это я. Открой, пожалуйста. Мне холодно.
Наступила пауза. Долгая, тягучая, как патока. Вадим прижался лбом к холодному металлу двери, ожидая заветного писка замка.
— Зачем, Вадим? — наконец спросила я. В голосе не было злости, только бесконечная, выжженная усталость.
— Мне некуда идти, Лена. Она… Лика оказалась не той, кем я думал. Она меня выставила. Я совершил ошибку, слышишь? Ужасную ошибку. Пусти, мы всё обсудим. Я вернулся домой.
— Твой дом больше не здесь, — ответила я и отключила связь.
Вадим замер. Он не ожидал такого. Он был уверен, что я «помучаю» его для приличия, заставлю извиниться, а потом расплачусь и впущу. Он подождал пять минут, надеясь, что я передумаю, но дверь оставалась закрытой. Тогда он дождался, пока из подъезда выйдет соседка с собакой, и юркнул внутрь.
Поднимаясь на четвертый этаж, он пытался привести себя в порядок. Пригладил растрепанные седые волосы, вытер грязные разводы с туфель. Возле нашей двери он глубоко вздохнул и нажал на звонок.
Я открыла не сразу. Когда дверь наконец распахнулась, Вадим невольно отшатнулся. Перед ним стояла женщина, которую он едва узнавал. Яркая стрижка, на губах — помада цвета спелой вишни, на плечах — стильный кашемировый кардиган. Я выглядела моложе и увереннее, чем десять лет назад. От меня пахло дорогим парфюмом и свежим кофе, а не жареным луком.
— Лена… — он попытался шагнуть внутрь, но я преградила путь. — Ты прекрасно выглядишь. Послушай, я всё осознал. Этот уход… это был какой-то бес в ребро. Я скучал по тебе. По нашему дому. По твоей заботе.
Он посмотрел мимо меня в прихожую. Там всё изменилось. Старые обои в цветочек исчезли, сменившись благородным серым цветом. На стене появилась стильная консоль с вазой сухоцветов. Это была квартира успешной, современной женщины, а не «жены начальника отдела».
— Вадим, — я посмотрела ему прямо в глаза. — Ты скучал не по мне. Ты скучал по бесплатному обслуживанию. Тебе не нужна я, тебе нужны чистые простыни, горячий суп и кто-то, кто будет молча терпеть твой дурной характер. Но этот сервис закрыт. Навсегда.
— Ты не можешь так со мной поступить! — его голос сорвался на визг. — Я строил эту жизнь! Я зарабатывал деньги! Ты без меня была никем, ты сидела у меня на шее!
— Я не сидела у тебя на шее, Вадим. Я была тем фундаментом, на котором ты стоял, чтобы казаться выше. И когда фундамент ушел, ты закономерно рухнул.
В этот момент из глубины квартиры послышались шаги. Мужские, тяжелые и уверенные. Вадим напрягся, его глаза расширились от шока.
К двери подошел Андрей. Он был в домашних брюках и простой футболке, выглядел по-домашнему уютно, но при этом внушительно. Он мягко положил руку мне на плечо.
— Лена, всё в порядке? — спросил он, глядя на Вадима с легким, почти сочувственным любопытством, как смотрят на сломанную старую вещь.
Вадим открыл рот, но не смог произнести ни слова. Его мир, который он пытался склеить из осколков по дороге сюда, окончательно превратился в пыль.
— Ты… кто ты такой? — наконец выдавил он.
— Меня зовут Андрей, — спокойно ответил мой спутник. — А теперь, я думаю, вам пора. Елена ясно дала понять, что разговор окончен.
— Это моя квартира! — закричал Вадим, пытаясь оттолкнуть Андрея, но тот даже не пошевелился. Его спокойствие действовало сильнее любой агрессии.
— Вадим, — вмешалась я. — Квартира оформлена на меня еще по дарственной от моих родителей, ты это прекрасно знаешь. Твоя доля здесь — лишь воспоминания, которые ты сам же и растоптал. Юрист пришлет тебе документы на раздел остального имущества. А сейчас — уходи.
Вадим посмотрел на нас. На меня — сияющую, свободную, любимую. На Андрея — мужчину, который не пытался доминировать, а просто был рядом. Он вдруг осознал, что я не «пропала без его зарплаты». Я расцвела. А он… он действительно стал тем самым «нулем», которым пугал меня в день ухода.
Он медленно повернулся и побрел к лестнице. Его плечи ссутулились, чемодан в руке казался неподъемным. Он шел вниз, в холодную зимнюю ночь, туда, где его никто не ждал.
Андрей мягко закрыл дверь и повернул замок. Щелчок прозвучал как финальная точка в длинной, трудной главе моей жизни.
— Ты в порядке? — спросил он, заглядывая мне в глаза.
— Знаешь… — я прислонилась спиной к двери и глубоко вздохнула. — Я чувствую себя так, будто наконец-то вынесла из дома старый хлам, который годами мешал дышать. Пойдем пить чай? Я купила тот облепиховый, который тебе нравится.
Мы ушли на кухню. Из окна было видно, как маленькая фигурка Вадима бредет по заснеженному двору к своей машине. Он сел внутрь, но фары так и не зажглись.
Я отвернулась от окна. В моей новой жизни не было места для теней прошлого. На столе лежал мой новый проект — дизайн-концепция большого загородного дома. Жизнь только начиналась, и на этот раз я строила её на собственном фундаменте.
Тридцать лет брака оказались не потерей, а дорогой школой. Я научилась главному: никогда не растворяться в другом человеке настолько, чтобы забыть собственное имя.
— Лена? — Андрей протянул мне чашку. — О чем ты думаешь?
— О том, — я улыбнулась и сделала глоток ароматного чая, — что иногда, чтобы найти себя, нужно сначала всё потерять. И что борщ — это просто еда. А любовь — это когда тебя слышат, даже когда ты молчишь.
За окном падал снег, укрывая город чистым белым ковром. Завтра будет новый день. Мой день.
