— Анечка, ну ты же разумный человек. Танюше сейчас нужнее, у неё ситуация… сама понимаешь, шаткая. А у вас с Сережей всё стабильно, — голос свекрови, Галины Петровны, лился, как густой сахарный сироп, в котором, однако, отчетливо чувствовался привкус мышьяка.
Они сидели на кухне. Той самой кухне в «трёшке» свекров, где стол был всегда накрыт клеенкой в цветочек, а в углу бубнил телевизор. Анна помешивала остывший чай ложечкой. Дзынь-дзынь. Этот звук раздражал её мужа, Сергея, но сегодня он молчал. Он сидел, уставившись в тарелку с пирогом, и старательно делал вид, что узор на фарфоре интересует его больше, чем раздел имущества его жены.
— Мам, ну правда, — вступила Татьяна, золовка. Она сидела, поджав ноги на стуле, словно подросток, хотя ей было уже тридцать два. — У меня Игорь ушел, я с Витькой одна. А бабушкина квартира стоит пустая. Зачем её сдавать чужим людям? Мы же родня. Я там поживу годик-другой, встану на ноги…
Речь шла о квартире, доставшейся Анне от её бабушки, Елизаветы Андреевны. Квартира была старая, «сталинка» с высокими потолками, требующая ремонта, но родная. Анна получила ключи только вчера, вступив в права наследства.
— Мы, конечно, ремонт там сделаем, — великодушно махнул рукой Виктор Николаевич, свёкор. Он редко говорил, предпочитая кивать в такт жене, но тут решил вставить веское слово. — Под себя переделаем. Стену снесем между кухней и залом, Таньке простор нужен.
Анна подняла глаза. Внутри неё, где-то в районе солнечного сплетения, сжался тугой горячий комок. Они уже всё решили. Они уже сносят стены в её квартире.
— Я планировала там жить, — тихо сказала Анна. — Мы с Сережей и Полинкой теснимся в «однушке». Поле в школу через год, ей нужна своя комната.
Повисла тишина. Тягучая, неприятная. Галина Петровна поджала губы, и её лицо мгновенно превратилось из доброй бабушки в лицо обиженной императрицы.
— Аня, — начала она ледяным тоном. — Полина еще маленькая. Ей твоя комната пока не нужна, она всё равно при тебе всегда. А Витюше уже двенадцать, у него переходный возраст, личное пространство нужно… Ты эгоисткой-то не будь. У вас есть жильё, а Татьяна с ребенком, считай, на улице.
Сергей наконец поднял голову. Анна ждала. Ну же, скажи им. Скажи, что это наша возможность вырваться из ипотечной кабалы, расшириться.
— Ань, ну… может, правда? — промямлил Сергей, избегая встречаться с ней взглядом. — Таньке сейчас тяжело. А мы пока привыкли. Годик потерпим.
«Годик» в словаре этой семьи означал «вечность».
В этот момент на кухню зашли дети. Семилетняя Полина, дочь Анны, и двенадцатилетний Витя, сын Татьяны.
— Бабушка, — тихо сказала Полина, прижимая к груди старого плюшевого зайца, которого ей когда-то подарила именно та самая прабабушка Лиза. — Можно мне кусочек пирога?
Галина Петровна даже не повернулась к внучке. Она смотрела на Витю.
— Витюша, радость моя, садись, я тебе самый большой кусок отрезала, с капусткой, как ты любишь. А ты, Полина, подожди. Взрослые разговаривают. И вообще, ты уже ела конфету. Зубы испортишь.
Полина замерла. Она привыкла. Она привыкла, что Вите дарят смартфоны, а ей — раскраски из «Фикс-прайса». Привыкла, что Витя — «наследник фамилии» (хоть и от первого брака Татьяны), а она — просто девочка, «тихоня», как мать.
— Я просто хотела… — прошептала девочка.
— Не мешай! — рявкнула Татьяна. — Иди в комнату. Видите, нервы ни к черту. Аня, дай ключи. Мы завтра с утра поедем замеры делать.
И тут Витя, жуя пирог, ухмыльнулся:
— А я в той хате в большой комнате буду жить. Мам, мы пианино то старое выкинем? Оно место занимает. Я там комп поставлю.
Это пианино было старинным немецким инструментом. Анна училась на нем играть. Полина только начала подбирать мелодии, и у неё был абсолютный слух.
— Выкинем, сынок, конечно, — кивнула Татьяна. — Дрова эти.
Полина вдруг громко всхлипнула.
— Не надо пианино… Я играть буду…
— Много ты понимаешь, малявка, — фыркнул Витя и толкнул Полину плечом так, что она ударилась о косяк двери. Девочка сжалась, ожидая защиты. Она посмотрела на папу. Сергей нахмурился, но промолчал. Посмотрела на бабушку.
— Ну чего ты ревёшь? — раздраженно бросила Галина Петровна. — Неженка какая. Витя пошутил. Иди, не действуй на нервы.
Анна увидела глаза своей дочери. В них было не детское горе, а взрослая, безнадежная покорность. Понимание, что она здесь — второй сорт. Что её слезы — это просто «шум». Что её мечты о пианино — «дрова».
В этот момент в Анне что-то умерло. Умерла та «удобная» Аня, которая всегда входила в положение, терпела, уступала ради худого мира. Щелкнуло, как перегоревший предохранитель.
Она встала. Спокойно, без резких движений.
— Пошли, Полина, — сказала она ровным голосом.
— Куда? — удивился Сергей. — Мы же еще не договорили. Ключи…
— Ключи я не дам, — Анна взяла дочь за руку. Ладошка у Полины была холодной и влажной.
— В смысле? — Татьяна поперхнулась чаем. — Ань, ты чего начинаешь? Мы же семья!
— Вот именно, — Анна посмотрела прямо в глаза свекрови. Взгляд у неё стал тяжелым, незнакомым. — Семья — это когда о ребенке заботятся, а не шпыняют его, как щенка.
— Да ты как со мной разговариваешь! — взвилась Галина Петровна, хватаясь за сердце (театральный жест, отработанный годами). — Сережа, скажи ей!
— Аня, не дури, — начал Сергей, краснея. — Дома поговорим. Отдай ключи маме, пусть Танька съездит, посмотрит.
— Нет, — Анна улыбнулась, и от этой улыбки всем стало холодно. — Никто никуда не поедет. И пианино никто не выбросит.
Она вывела дочь в коридор, быстро одела её и вышла, хлопнув дверью перед носом выскочившего следом мужа.
Следующие три дня были адом. Телефон Анны разрывался. Звонила свекровь с угрозами и проклятиями («Ты разбиваешь семью!», «Эгоистка!»). Звонила Татьяна, давя на жалость. Сергей ходил по их тесной квартире мрачнее тучи, пытаясь манипулировать молчанием.
— Ты понимаешь, что ты натворила? — шипел он ночью. — Мать с давлением слегла. Отец меня видеть не хочет. Ты из-за каких-то квадратных метров с родней перегрызлась.
Анна молчала. Она ничего не объясняла. Она просто делала.
Она взяла отгул на работе. Поехала в квартиру бабушки. Вызвала мастера, сменила замки. Потом пошла к юристу.
Через неделю, в субботу, вся «святая инквизиция» в лице свекров, Татьяны и Сергея явилась к подъезду «сталинки». У Татьяны в руках были сумки с вещами — они были уверены, что дожмут Анну.
Анна открыла дверь. Она была в рабочем комбинезоне, в волосах — строительная пыль. Из глубины квартиры доносились звуки настройки пианино — она вызвала мастера.
— Ну, слава богу, одумалась! — победно воскликнула Галина Петровна, пытаясь пройти внутрь. — Тань, заноси коробки!
Анна преградила путь.
— Стоять.
— Чего? — опешил Виктор Николаевич.
— Сюда никто не войдет. Это моя собственность.
— Да ты… да это совместно нажитое! — взвизгнула Татьяна. — Серега имеет право!
— А вот тут ты ошибаешься, — спокойно ответила Анна. — Ликбез для особо одаренных. Согласно статье 36 Семейного кодекса РФ, имущество, полученное одним из супругов во время брака в дар, в порядке наследования или по иным безвозмездным сделкам, является его личной собственностью. Сережа к этой квартире не имеет никакого отношения. Ни юридического, ни морального.
Сергей стоял, опустив голову. Он знал это. Но боялся сказать матери.
— Сынок! — взвыла Галина Петровна. — Ты мужик или кто? Твою сестру на улицу гонят!
— У Татьяны есть прописка в вашей трехкомнатной квартире, — отрезала Анна. — Там места всем хватит, если Витюшу чуть-чуть потеснить.
— Ты пожалеешь! — прошипела Татьяна. — Ты одна останешься! Кому ты нужна будешь с прицепом?
— Зато мой «прицеп» будет жить в своей комнате с высокими потолками, — жестко сказала Анна. — И никто не посмеет её куском попрекать. Сережа, — она посмотрела на мужа. — Если ты хочешь остаться с ними — оставайся. Я подаю на развод. Я устала быть удобной мебелью в твоем семейном театре.
Сергей дернулся, посмотрел на разъяренную мать, на злобную сестру, потом на Анну… И остался стоять рядом с матерью. Привычка быть послушным сыном оказалась сильнее любви к жене.
Анна закрыла дверь. Щелкнул замок. Этот звук был самым сладким звуком в её жизни.
Прошло полгода.
В большой светлой комнате, залитой солнечным светом, пахло свежим ремонтом и ванилью. У окна стоял белый письменный стол. За ним сидела Полина и рисовала.
Анна вошла в комнату с чашкой какао.
— Мам, смотри! — Полина показала рисунок. Там была нарисована их комната: большое окно, пианино и две фигурки, держащиеся за руки.
— Красиво, родная, — Анна поцеловала дочь в макушку.
— Мам, а правда, что нас отсюда никто не выгонит? — вдруг спросила девочка, перестав улыбаться. В её глазах всё еще мелькал тот страх, привитый годами жизни с «любящими» родственниками.
— Правда, Поля. Никогда. Это наш дом. Твоя крепость.
Анна подошла к пианино, открыла крышку и наиграла простую, светлую мелодию. Полина рассмеялась, подбежала и нажала несколько клавиш в верхнем регистре.
— А бабушка Галя звонила, — тихо сказала Полина. — Сказала, что папа хочет вернуться. Что они меня простят, если ты извинишься.
Анна перестала играть. Она присела перед дочерью на корточки и взяла её лицо в свои ладони.
— Послушай меня внимательно, дочь. Нам не за что извиняться. Мы никого не обидели, мы просто защитили себя. Те, кто любят — не ставят условий и не требуют быть удобными. Запомни это на всю жизнь.
— Я запомню, — серьезно кивнула Полина. И вдруг крепко обняла мать за шею. — Ты у меня самая смелая, мамочка.
Анна обняла её в ответ, чувствуя, как по щекам катятся слезы. Но это были слезы не боли, а очищения. Она знала, что поступила правильно. Впервые в жизни она выбрала не «мир любой ценой», а себя и своего ребенка. И эта цена оказалась вполне подъемной.
Жизнь продолжалась, и теперь это была их жизнь. На подоконнике парил от тепла стакан с какао, в комнате звучали редкие, уверенные ноты, а за дверью оставалось всё то, где их просили быть удобными. Теперь удобной была только тишина — своя, честная, домашняя.
