— А зачем ты вообще рот открываешь? — Вадим даже не оторвался от планшета. Его голос звучал ровно, как гул работающего холодильника. — Я твоего мнения не спрашивал. Поставь чай и отойди, ты свет загораживаешь.
Лена замерла с полотенцем в руках. В груди привычно сжался холодный комок, который она носила там последние пять лет.
— Вадик, но это же школа Павлуши. Там родительское собрание, нужно сдать на шторы… — тихо начала она.
— На шторы? — он наконец поднял на неё глаза. В них не было злости, только брезгливое удивление, словно он обнаружил пятно на скатерти. — У твоего сына есть отец. Вот пусть он и сдает. А я кормлю вас обоих, и, по-моему, этого достаточно. Или ты хочешь, чтобы я пересчитал, сколько этот троглодит съедает за неделю?
Лена прикусила губу и пошла к чайнику. Спорить было бесполезно. Вадим не кричал, не махал кулаками. Он действовал страшнее: он методично, день за днем, стирал её как личность. Как карандашный набросок ластиком. Сначала стер её подруг («Клуши»), потом работу («Копейки, а не зарплата, сиди лучше дома»), а теперь дотирал остатки её самолюбия.
Жизнь в их съёмной «двушке» напоминала движение по минному полю, только мины были не взрывные, а ватные. Они глушили звуки и волю.
Павлик, семилетний сын Лены от первого брака, сидел в своей комнате. Мальчик давно усвоил главное правило этого дома: будь тише воды, ниже травы, и дядя Вадим тебя не заметит. А если не заметит — значит, не унизит.
В тот вечер Вадим пришел с работы в приподнятом настроении. Он купил себе новый спиннинг. Дорогой, японский. Он разложил блестящие части на кухонном столе, любуясь ими.
Павлик, забывшись, высунул нос из комнаты. Ему тоже хотелось посмотреть на красивую блестящую «палку».
— Дядя Вадик, а можно потрогать? — пискнул он.
Вадим медленно повернул голову.
— Потрогать? — переспросил он с вежливой улыбкой. — Руки мыл?
Павлик кивнул.
— А ну покажи.
Мальчик протянул ладошки. Вадим брезгливо поморщился, хотя руки были чистыми.
— У тебя заусенцы. И вообще, это вещь для мужчин. Для тех, кто зарабатывает. А ты пока только потребляешь. Вот вырастешь, купишь свою квартиру, тогда и будешь трогать свои вещи. А пока — брысь. Ты воздух портишь.
Павлик сжался, его плечи поникли, как у старичка. Он молча развернулся и поплелся к себе. Лена, стоявшая у плиты, почувствовала, как к горлу подступили слезы. Это была не просто грубость. Это было указание места. Места у порога, на коврике.
— Зачем ты так с ним? — прошептала она, не оборачиваясь.
— Я воспитываю мужчину, — Вадим зевнул. — А не слюнтяя, как твой бывший. Кстати, Ленка, запиши на завтра: поедем переоформлять дачу.
Лена вздрогнула.
— Как переоформлять?
— Ну, я же объяснял. У меня сейчас суды с бывшими партнерами по бизнесу. Не хочу, чтобы на мне висело имущество. Оформим дарственную на тебя. Ты же у нас никто, с тебя и взять нечего, — он хмыкнул. — Побудешь временным сейфом.
Вадим считал себя гением манипуляции. Он был уверен, что Лена — это пластилин. Мягкая, бесхарактерная, зависимая. Куда она денется? К маме в коммуналку? С ребенком? Смешно.
Он не знал одного правила, которое знают опытные садоводы: если долго пригибать ветку к земле, однажды она либо сломается, либо выпрямится с такой силой, что ударит садовника по лицу.
Прошла неделя после оформления документов. Вадим вел себя как барин. Дача — добротный двухэтажный дом, который он строил три года, вкладывая туда все свободные деньги, — теперь юридически принадлежала Лене. Но в голове Вадима она по-прежнему принадлежала ему, как и сама Лена, и её сын, и воздух в этой квартире.
Кульминация наступила в субботу.
Лена жарила котлеты. Павлик сидел за столом и рисовал. Вадим зашел на кухню, держа в руках пакет с пирожными. Эклер, наполеон, корзиночка. Запах свежей выпечки наполнил кухню.
Глаза Павлика загорелись. Он обожал сладкое, но Лена редко могла позволить себе лишние траты — Вадим выдавал деньги строго «на хозяйство» и требовал чеки.
Вадим сел, налил себе чай и подвинул тарелку с пирожными к себе.
— Мам, а можно мне одно? — шепотом спросил Павлик.
Лена вопросительно посмотрела на мужа.
Вадим откусил половину эклера, прожевал, запил чаем и, глядя прямо в глаза ребенку, сказал:
— Нет.
— Почему? — у Павлика задрожала губа.
— Потому что это премиальные пирожные. Я их заслужил. Я работал. А ты сегодня получил тройку по чтению. Троечники едят сухари.
Он полез в шкаф, достал старый сухарь и кинул его на стол перед мальчиком. Сухарь глухо стукнул.
— Грызи. Это полезно для зубов.
Павлик посмотрел на сухарь, потом на маму. В его глазах стояли слезы такой горькой, взрослой обиды, что у Лены внутри что-то оборвалось. Словно лопнула струна, которая держала её в этом доме. Она вспомнила, как Вадим месяц назад не пустил Павлика на день рождения к другу, потому что «нечего баловать». Как он выбрасывал игрушки сына, если они лежали «не по фэн-шую».
Она выключила плиту. Спокойно вытерла руки.
— Ты прав, Вадим, — сказала она. Голос её был странно звонким.
— В чем? — он даже не удивился, привык, что она всегда соглашается.
— В том, что каждый должен получать то, что заслужил.
Лена собиралась два дня, пока Вадим был в командировке. Она не взяла ничего лишнего. Только одежду, документы и свои книги.
Когда Вадим вернулся, его встретила тишина. И записка на столе. Не длинное письмо с объяснениями, а короткая фраза: «Я устала быть ластиком. Я хочу быть ручкой».
Он усмехнулся. «Побесится и вернется. Деньги закончатся через неделю».
Но через неделю пришло не покаянное письмо, а уведомление о выселении.
Вадим сначала не понял. Он перечитал бумагу. Потом позвонил юристу.
— Она не может меня выгнать! Это моя дача! Я её строил! — орал он в трубку, теряя своё хваленое хладнокровие.
— Вадим Петрович, — устало ответил юрист. — Вы сами настояли на договоре дарения. Не купли-продажи, а дарения. Это безусловная сделка. Теперь Елена Викторовна — единственный собственник.
— Но я вложил туда пять миллионов! Чеки! У меня есть чеки!
— Чеки на стройматериалы? Ну, можете попробовать отсудить стоимость досок. Но дом и земля — её. Кстати, есть такое понятие в законе — «свобода договора». Вы подарили — она приняла. Всё чисто.
Вадим осел на пол. Тот самый «сейф», который он считал своей собственностью, захлопнулся, оставив его снаружи. Он хотел спрятать имущество от партнеров, а спрятал его от себя.
Прошел год.
Лена стояла на веранде своего дома. Да, того самого дома. Она не стала его продавать. Зачем? Место хорошее, воздух чистый. Она лишь сменила замки и… атмосферу.
Теперь здесь пахло не дорогим табаком Вадима и страхом, а яблочным пирогом и свободой.
Павлик, загорелый и окрепший, носился по участку с соседским щенком.
— Мам! Смотри, что я нашел! — крикнул он, подбегая к крыльцу. В руках он держал огромного жука-оленя.
— Ого! — искренне восхитилась Лена. — Какой красавец. Отпусти его потом, ладно?
— Конечно!
К калитке подъехала машина. Из неё вышел мужчина — спокойный, в потертых джинсах. Это был Сергей, ветеринар из поселка. Он привез корм для собаки.
— Лена, добрый день! — улыбнулся он. — Павлуха, здорово! Держи, как договаривались.
Он протянул мальчику пакет, а потом достал из кармана большую шоколадку.
— Это тебе за помощь. Ты же вчера мне вольеры помогал красить? Любой труд должен быть оплачен.
Павлик сиял. Он взял шоколадку не как подачку, а как зарплату. С достоинством.
— Спасибо, дядя Сережа!
Лена смотрела на них и улыбалась. Она вспомнила, как месяц назад встретила Вадима в городе. Он постарел, осунулся. Пытался заговорить, что-то мямлил про «ошибку», про то, что «можно все вернуть». В его глазах больше не было того холодного превосходства. Там был страх одинокого человека, который понял, что стер не окружающих, а самого себя из их жизни.
Она тогда ничего не ответила. Просто прошла мимо, крепко держа сына за руку.
— Мам, а чай будем пить? — спросил Павлик, разламывая шоколадку пополам. — Я тебе половину дам.
— Будем, родной. Конечно, будем.
Лена вдохнула полной грудью осенний воздух. Справедливость — это не когда кто-то наказан. Справедливость — это когда тебе больше не страшно дышать в собственном доме. И когда твой ребенок знает: он не второсортный. Он — самый главный.
Она пошла ставить чайник. Теперь она точно знала, какой творог покупать. Тот, который нравится им.
