– Ну а что ей, пылиться стоять? Плесенью покрываться? Стены, они ведь жилого духа требуют, иначе квартира быстро в негодность приходит. Это любой строитель тебе скажет. А тут – родная кровь, присмотр, да и цветы поливать будет кому.
Людмила, двоюродная сестра Елены, энергично размешивала сахар в чашке с чаем, так что ложечка звонко ударялась о фарфоровые бока. Звук этот, настойчивый и требовательный, почему-то вызывал у Елены зубную боль. Она сидела напротив, сцепив руки в замок, и чувствовала, как уютный вечер пятницы стремительно превращается в поле битвы.
На кухне пахло свежей выпечкой – Елена испекла пирог с капустой, желая встретить родственницу по-человечески. Людмила приехала из соседнего областного центра якобы по делам, но, едва переступив порог, сразу завела разговор о главном. О той самой однокомнатной квартире, ключи от которой жгли Елене карман уже месяц.
– Люда, послушай, – мягко, но твердо начала Елена. – Квартира не стоит и не пылится. Я только закончила там ремонт. Поменяла проводку, сантехнику, обои переклеила. Вложила туда все накопления за последние три года. Это не просто «стены», это мой актив.
– Вот именно! – перебила сестра, откусывая большой кусок пирога. – Ремонт! Свежий! Жалко же, если чужие люди загадят. Пустишь квартирантов – они тебе и ламинат вздуют, и обои разрисуют, и тараканов разведут. Знаем мы этих съемщиков, наслышаны. А Пашка – он свой. Тихий, скромный мальчик. Ему только учиться надо. Придет из института, книжку почитает и спать. Он у меня вообще не шумный, ты же знаешь.
Елена знала Пашу. «Тихому мальчику» было девятнадцать лет. В последний раз, когда они виделись на юбилее тети Гали, Паша умудрился прожечь скатерть сигаретой, хотя клятвенно божился, что не курит, и весь вечер сидел в телефоне, огрызаясь на просьбы матери подать салат. Представить Пашу, бережно протирающего пыль с нового гарнитура и вовремя оплачивающего счета, у Елены не получалось даже при наличии очень богатой фантазии.
– Люда, я планирую эту квартиру сдавать. За деньги. У меня ипотека за нее еще не выплачена, мне нужно гасить ежемесячный платеж. Плюс коммуналка зимой выходит приличная. Я не могу позволить себе держать ее как благотворительный фонд.
Людмила отставила чашку. Лицо ее, до этого румяное и добродушное, вдруг пошло красными пятнами, а губы сжались в тонкую линию.
– Так мы же не бесплатно! – воскликнула она с обидой в голосе. – Мы же понимаем! Коммуналку Паша будет платить сам. По счетчикам. Свет, вода – все как полагается. Ну и за интернет. А ипотека… Лена, ну ты же не бедствуешь. Вы с мужем работаете, у вас зарплаты московские, не то что у нас в провинции. Неужели ты с родного племянника будешь три шкуры драть, как с чужого дядьки?
Елена глубоко вздохнула. Этот разговор она прокручивала в голове сотню раз, готовясь к неизбежному. Квартира досталась ей не с неба. Это были годы работы без отпусков, экономия на всем, подработки по ночам. Они с мужем купили эту «однушку» как подушку безопасности на старость, а пока планировали сдавать ее по рыночной цене, чтобы закрыть кредит. Рыночная цена в их районе составляла тридцать пять тысяч рублей плюс счетчики. Людмила же предлагала, по сути, оплачивать только воду и свет – от силы тысячи три.
– Люда, давай начистоту. Рыночная стоимость аренды такой квартиры – тридцать пять тысяч. Я готова сделать скидку для Паши. Пусть будет тридцать. Но не бесплатно. Мне банку платить надо, банк не спросит, кто там живет – племянник или папа Римский. Ему деньги нужны.
Сестра смотрела на нее так, словно Елена только что призналась в убийстве котят. В ее взгляде читалось искреннее, неподдельное изумление.
– Тридцать тысяч? – переспросила она шепотом. – С бедного студента? Лена, у тебя совесть есть? Откуда у ребенка такие деньги? Мы ему на еду еле наскребаем. Мы думали, ты поможешь. Родня ведь… Кровь не водица.
– Если у него нет возможности снимать квартиру, есть общежитие, – парировала Елена. – В наше время все жили в общежитиях, и ничего, выросли людьми.
– В общагу?! – взвизгнула Людмила. – Моего Пашеньку? В этот клоповник? Там же пьянство, разврат, наркомания! Ты хочешь, чтобы он по наклонной пошел? Нет, я на такое не согласна. Я была уверена, что ты, как старшая сестра, как тетка, войдешь в положение. У тебя же пустая квартира стоит! Пустая! Тебе что, жалко?
– Мне не жалко, Люда. Мне дорого. Это бизнес. Я вложила деньги и хочу их вернуть.
– Бизнес… – Людмила брезгливо скривилась, словно раскусила лимон. – Вот так, значит, теперь родственные связи называются. Бизнес. Хорошо. Я тебя услышала. Спасибо за пирог, Лена. Вкусный. Жаль, что душа у тебя черствая стала.
Она демонстративно встала, накинула плащ и ушла, даже не попрощавшись толком. Дверь хлопнула так, что в серванте звякнул хрусталь. Елена осталась сидеть на кухне, чувствуя себя оплеванной. Головой она понимала, что права. Но сердце предательски кололо. Стереотип «помоги ближнему своему, даже если он сядет тебе на шею» вытравливался из сознания с трудом.
Тишина длилась недолго. Уже на следующий вечер, в субботу, телефон Елены ожил. На экране высветилось: «Тетя Галя». Тяжелая артиллерия вступила в бой.
– Леночка, здравствуй, деточка, – голос тети Гали, мамы Людмилы, был елейным, но с металлическими нотками. – Как здоровье? Как муженек твой?
– Здравствуйте, тетя Галя. Все хорошо, спасибо.
– А у нас вот не очень, – сразу перешла в наступление тетка. – Людочка вчера приехала сама не своя. Плакала весь вечер. Давление поднялось, скорую хотели вызывать.
– Что случилось? – притворилась непонимающей Елена.
– Как что? Обидела ты ее, Леночка. Очень обидела. Отказала в крыше над головой родному племяннику. Выгнала, можно сказать, на улицу.
– Тетя Галя, никто никого не выгонял. Паша еще даже не приехал. И жить ему есть где – общежитие предоставляют всем иногородним.
– Ой, не говори мне про общежитие! – перебила тетка. – Это не для нашего мальчика. Он у нас домашний, к уюту привык. Лена, я вот что звоню сказать. Ты помнишь, как мы тебе помогали, когда ты маленькая была? Помнишь, как ты у нас в деревне все лето жила? Мы с тебя денег не брали. Молоко парное, ягодки, все бесплатно. А ты теперь нос воротишь? Зазналась в своей Москве?
Елена прикрыла глаза. Аргумент про «лето в деревне» был классикой жанра. Да, она проводила каникулы у бабушки, где жила и тетя Галя с маленькой Людой. Только Елена не просто «жила». С десяти лет она полола грядки, таскала воду, помогала с сенокосом и нянчилась с той самой Людой. Это была не путевка в санаторий, а полноценная трудовая повинность, хоть и на свежем воздухе.
– Я помню, тетя Галя. Я там работала наравне со взрослыми. И продукты родители привозили мешками каждые выходные. Так что никто никого не содержал.
– Ты посмотри, как заговорила! – голос тетки задрожал от негодования. – Счетовод выискалась! Продукты она считала! Да как у тебя язык поворачивается? Мы к тебе со всей душой, а ты нам – прейскурант? Стыдно, Лена. Очень стыдно. У матери твоей, царствие ей небесное, сердце бы разорвалось, если б она видела, какой жадной ты выросла.
Упоминание покойной матери было ударом ниже пояса. Елена почувствовала, как внутри поднимается холодная ярость. Это манипуляция чистой воды. Грязная, примитивная, но действенная.
– Тетя Галя, давайте не будем трогать маму. Квартира моя. Решение мое. Я готова сдать Паше квартиру за тридцать тысяч. Если нет – я сдаю ее другим людям. Вопрос закрыт.
– Ну и сдавай! – крикнула тетка. – Сдавай чужакам! Пусть они тебе все разнесут! А нас забудь. Нет у нас больше племянницы. И номера наши удали. Бог тебе судья, Елена!
В трубке раздались гудки. Елена медленно опустила телефон на стол. Руки у нее дрожали.
Неделю она жила как в вакууме. Родственники действительно перестали звонить. Зато в социальных сетях, в семейных чатах, откуда Елена не успела удалиться, начали появляться странные статусы и картинки. Людмила постила цитаты про предательство, про то, что «деньги портят людей» и «лучше быть бедным, но с душой, чем богатым на сундуке». Елена читала это и не знала, смеяться ей или плакать.
Через неделю она выставила объявление о сдаче квартиры на популярный сайт. Цену указала рыночную – тридцать пять тысяч плюс залог и счетчики. Звонков было много. Люди приходили, смотрели. Квартира всем нравилась: светлая, чистая, пахнущая новизной.
Но однажды вечером, когда Елена показывала квартиру приятной молодой паре, в дверь позвонили. На пороге стояла Людмила. С ней был высокий сутулый парень с рюкзаком – тот самый Паша, и сама тетя Галя, опирающаяся на палочку.
Елена остолбенела. Потенциальные квартиранты, парень и девушка, переглянулись и отошли вглубь коридора.
– Ну что, здравствуй, хозяйка, – громко сказала Людмила, проходя в прихожую и отодвигая Елену плечом. – Мы решили так: негоже родне ссориться из-за метров. Мы передумали. Паша поживет пока так, а там, может, и подработку найдет, будет тебе что-то подкидывать. Ну, показывай хоромы.
Она вела себя так, словно предыдущего разговора и проклятий по телефону не было. Словно они уже обо всем договорились. Это была тактика танка: напор и наглость.
Паша, не разуваясь, прошел в комнату, кинул рюкзак на новый диван и плюхнулся рядом, сразу уткнувшись в телефон. Тетя Галя начала деловито осматривать кухню.
– Плита электрическая? – спросила она. – Газа нет? Плохо. На электричестве разоришься готовить. Ну ничего, мультиварку привезем.
Елена стояла в коридоре, чувствуя, как кровь приливает к лицу. Молодая пара квартирантов смотрела на этот цирк с нескрываемым ужасом.
– Простите, – тихо сказала девушка-квартирантка. – Мы, наверное, пойдем. У вас тут… семейные дела.
– Стойте, – голос Елены прозвучал неожиданно громко и жестко. – Никуда не уходите. Вы хотели подписать договор? Мы его подпишем. Прямо сейчас.
Она повернулась к родственникам.
– Людмила, забирай сына и уходите.
В комнате повисла звенящая тишина. Паша даже оторвался от телефона. Людмила медленно повернулась, лицо ее исказилось от злости.
– Что ты сказала? – прошипела она.
– Я сказала: уходите. Эта квартира сдается. Вот этим людям. Они платят деньги, они вносят залог, мы подписываем официальный договор. Здесь не будет никакого «поживет пока так».
– Ты выгоняешь родную тетку и сестру при посторонних? – взвизгнула тетя Галя. – Да ты в своем уме, девка?! Мы с вещами приехали! Куда нам теперь, на вокзал?
– У вас есть обратный билет на автобус, – холодно ответила Елена. – Или гостиница. Я вас не приглашала. Я вам четко сказала: нет. Вы решили, что можете меня продавить своим присутствием? Не выйдет.
– Паша, вставай! – скомандовала Елена, глядя на племянника. – Убери рюкзак с дивана.
Парень испуганно вскочил, косясь на мать.
– Лена, ты пожалеешь! – закричала Людмила, хватая сына за рукав. – Ты очень пожалеешь! Ты одна останешься! Никто тебе стакан воды не подаст! Жадюга! Куркулиха!
– Вон отсюда, – Елена открыла входную дверь настежь.
Под аккомпанемент проклятий и причитаний тети Гали родственники покинули квартиру. Напоследок Людмила с силой пнула косяк двери, оставив на нем грязный след.
Когда дверь захлопнулась, Елена прислонилась к ней спиной и закрыла глаза. Ее трясло.
– Извините за эту сцену, – выдохнула она, обращаясь к молодым людям. – Если вы передумали, я пойму.
Парень с девушкой переглянулись.
– Знаете, – сказал парень, – у меня тоже есть такая тетя. Я вас очень понимаю. Квартира нам нравится. Если вы не против, мы готовы заселиться. И замок, наверное, лучше сменить, на всякий случай. Мало ли.
Елена грустно улыбнулась.
– Да, замок мы сменим обязательно. И договор. Давайте пропишем там все пункты. Мне так спокойнее.
Договор подписали в тот же вечер. Ребята, Антон и Марина, оказались идеальными жильцами: спокойные айтишники, чистоплотные, платежеспособные. Они сразу внесли плату за первый месяц и залог.
С родственниками общение прервалось окончательно. Елена была заблокирована везде, где только можно. До нее доходили слухи через дальнюю родню, что Людмила рассказывает про нее страшные вещи: будто Елена украла наследство, будто она выгнала племянника на мороз в одних трусах, будто она занимается какими-то махинациями.
Поначалу было больно. Елена привыкла считать себя частью большой семьи. Ей казалось, что потерять связь с родней – это страшно, неправильно. Но прошло время. Месяц, два, полгода.
Елена вдруг поняла удивительную вещь. Без этих звонков, без бесконечных просьб «занять до получки», без токсичных комментариев по поводу ее жизни и внешности, дышать стало легче. Никто не требовал отчета, никто не навязывал чувство вины.
Квартира приносила стабильный доход. Ипотека гасилась с опережением графика. Елена смогла позволить себе хороший отпуск, о котором давно мечтала, не выкраивая копейки и не думая, что «надо бы помочь Люде собрать Пашу в школу».
Через год Паша вылетел из института после первой же сессии. Как выяснилось, он действительно не ходил на пары, а все время играл в компьютерные игры в общежитии. Людмила обвинила в этом, конечно же, Елену. Мол, если бы он жил у тетки под присмотром, в домашнем уюте, он бы учился. А в общежитии его «испортили».
Елена узнала об этом случайно, встретив на улице бывшую соседку тети Гали. Выслушав поток обвинений, переданных через третьи руки, Елена лишь пожала плечами.
– Знаете, – сказала она соседке. – Я ни о чем не жалею. Каждый сам кузнец своего счастья. И своего несчастья тоже.
Она шла домой по осеннему парку, шурша листвой. В сумочке лежала карта, на которую только что пришло уведомление о зачислении арендной платы от Антона и Марины. Ребята жили уже год, поддерживали идеальный порядок и даже сами починили подтекающий кран, не беспокоя хозяйку по мелочам.
Елена поняла, что «свои» люди – это не всегда те, с кем у тебя общая ДНК. Свои – это те, кто уважает твои границы, твой труд и твое право говорить «нет». А паразитировать на чувстве родства – это не любовь. Это использование.
Она зашла в кафе, заказала себе любимый кофе и пирожное. Телефон молчал. Никто не звонил с претензиями, никто не требовал немедленного внимания. И в этой тишине было столько спокойствия и свободы, что Елена улыбнулась своему отражению в витрине. Жизнь расставила все по своим местам, отделив зерна от плевел. И, как оказалось, потерять токсичных родственников – это не трагедия. Это приобретение. Приобретение себя.
