Тот вечер был таким же тихим и уютным, как и сотни предыдущих. За окном октябрьский моросящий дождь застилал огни многоэтажек, а в нашей гостиной пахло яблочным пирогом и корицей. Я, Алина, заворачивала в пищевую пленку салат, украдкой поглядывая на часы. Максим должен был вот-вот вернуться с работы. Наше пятничное ритуальное «сидение дома» под сериал казалось мне не скукой, а знаком прочного, обжитого счастья. Квартира, доставшаяся мне от бабушки, за пять лет брака стала настоящим семейным гнездом. Каждая вещь здесь была нашим общим воспоминанием.
Раздавшийся резкий трезвон домофона заставил меня вздрогнуть. Сердце на секунду екнуло – ну конечно, забыл ключи. Я с улыбкой подошла к панели, уже собираясь сказать что-то вроде «опять, растяпа?», но рука замерла в воздухе.
На черно-белом экранчике было незнакомое лицо. Молодое, с холодными, слишком яркими для дождливого вечера глазами и вызывающе поднятым подбородком.
Я нажала кнопку.
—Да? — спросила я, сбитая с толку.
Голос в ответ прозвучал молодо, дерзко и на удивление четко.
—Откройте. Максим дома?
— Его нет. А вы кто?
—Я Карина. Новая жена Максима. Пришла посмотреть нашу квартиру.
Мозг отказался обрабатывать эти слова. Они просто отскакивали, как горох от стенки. «Новая жена». «Нашу квартиру». Было ощущение, что я проваливаюсь в какую-то липкую, нереальную тишину. Звук дождя за окном внезапно стал оглушительным.
— Вы что, шутите? — наконец выдавила я, и мой голос прозвучал чужо и слабо.
—Откройте и сами все поймете, — последовал спокойный, полный абсолютной уверенности ответ.
Рука сама потянулась к кнопке открытия подъезда. Логика в тот момент отключилась, остался только животный импульс: увидеть. Увидеть эту женщину вживую, понять, что это чья-то жестокая и бестолковая шутка.
Я стояла в приоткрытой двери в квартире, слушая, как в лифте жужжит мотор, а затем раздаются легкие, быстрые шаги по лестничной площадке. Она появилась из-за угла. Невысокая, в коротком дорогом пальто, с огромным чемоданом на колесиках, который казался непропорционально большим для ее хрупкой фигуры. Она остановилась напротив, оценивающе осмотрела меня с ног до головы, и ее губы тронула едва заметная усмешка.
— Ну что, познакомимся? — сказала она, и без приглашения перешагнула порог, толкая перед собой чемодан. Он застрял в упоре. Она дернула его с силой, и колесо оставило темную полосу на светлом паркете в прихожей — том самом, который мы с Максимом выбирали вместе, споря о оттенке.
Она вошла. В мой дом. За ней потянулся шлейф резкого, сладкого парфюма, который перебил запах пирога.
— Максим говорил, что ремонт староват, — бросила она, оглядываясь, — но пространство неплохое. Можно перепланировать.
Я закрыла дверь, двигаясь как во сне. Все происходило в каком-то вакууме. Мое тело слушалось с задержкой.
—Что… что вы здесь делаете? Кто вы? — спросила я, и наконец в голосе прорвалась первая волна паники.
Карина повернулась ко мне, вынув телефон из кармана.
—Я же сказала. Мы с Максимом расписались две недели назад. В ЗАГСе в области. Он не рассказывал? — Она сделала вид, что удивлена. — Обещал, что сам все объяснит. Значит, я первая. Ну что ж. — Она прошла в гостиную, ее взгляд скользнул по дивану, по нашему с Максимом совместному фото на полке. — Он говорит, что эта квартира по праву наполовину его. И свою долю он дарит мне. В качестве свадебного подарка. Так что я приехала оценить, что мне тут предстоит обживать. А вас, кстати, он попросил освободить жилплощадь в течение месяца. Это он вам сам скажет, наверное.
Каждый ее удар приходился точно в солнечное сплетение. «Расписались». «Доля». «Освободить». Я отступила к стене, ощущая, как подкашиваются ноги. Воздуха не хватало.
— Это вранье, — прошептала я. — Максим мой муж. Это моя квартира. Выходите.
— Ваш муж? — Карина фыркнула. — Проверьте свои документы на собственность, милочка. И свой паспорт. Там, я уверена, нет штампа о браке с ним. А у меня есть.
Я схватила свой телефон со стола в прихожей. Руки дрожали так, что я едва могла попасть пальцем по иконке «Максим». Набрала. Длинные гудки. Еще раз. Снова гудки. На третий раз он сбросил вызов.
— Видите, — голос Карии прозвучал за моей спиной, она наблюдала за мной, как за интересным спектаклем, — он сейчас занят. Свекровь моя, Галина Петровна, помогает нам решать юридические вопросы. Очень деловая женщина.
Свекровь. Эти слова добили меня окончательно. Я обернулась, глядя на эту наглую девчонку в моей гостиной, на ее чемодан у порога, на черную полосу на паркете. И почувствовала, как что-то внутри, что годами казалось нерушимым — мой брак, мой дом, мое представление о жизни — с треском рухнуло, прямо здесь и сейчас, под противный запах чужого парфюма и тиканье наших настенных часов.
Ощущение было такое, будто я провалилась в тяжелый, кошмарный сон наяву. Я стояла, прислонившись к косяку, и смотрела, как Карина, не торопясь, прошлась по гостиной, рассматривая книги на полке, будто оценивая их будущую судьбу на свалке. Ее телефон вновь зазвонил, и она, бросив на меня беглый взгляд, ответила с неестественной слащавостью:
— Да, мамочка, я уже здесь. Все как мы и думали. Жду вас.
«Мамочка». У меня похолодело внутри. Это могла быть только Галина Петровна, свекровь, которая всегда смотрела на меня как на временное недоразумение в жизни ее золотого сына.
Я собрала всю волю в кулак. Мое тело наконец-то начало слушаться.
—Вам нужно уйти. Сейчас же, — сказала я, и голос мой, к моему удивлению, прозвучал твердо. — Или я вызываю полицию. Вы вторглись в чужое жилище.
Карина усмехнулась, опускаясь в наше с Максимом кресло.
—Какое чужое? Я же объясняю. Половина — моя. Ну, скоро будет. Сидите, не нервничайте, все разберем по-хорошему. Приедет Максим, все прояснит.
Ее спокойная, разъедающая наглость парализовала меня сильнее истерики. Я не могла просто схватить ее и вытолкать. Я все еще цеплялась за безумную надежду, что это какое-то чудовищное недоразумение, что Максим сейчас ворвется, все объяснит и выгонит эту… эту девчонку.
Ждать пришлось недолго. Минут через двадцать раздался отрывистый, знакомый до боли сигнал автомобиля под окнами. Потом — быстрые шаги, сразу несколько пар, на лестничной площадке. Мое сердце бешено заколотилось. Ключ скрипнул в замке — его ключ.
Дверь распахнулась. Первым вошел Максим. Он выглядел не как пойманный с поличным предатель, а как уставший, раздраженный хозяин, которого отвлекли от важных дел. Он избегал моего взгляда. А за ним, как торпеды, вплыли в прихожую его мать, Галина Петровна, в своей неизменной норковой жилетке, и младший брат Дима, двадцатилетний верзила с пустым и агрессивным взглядом.
Галина Петровна сразу навела на меня свой острый, хищный взгляд.
—А, Алина. Ну, что стоишь, как чужая? Гостей встречать надо. Хотя какие ты теперь гостья… — Она прошла мимо, сняла пальто и набросила его мне на руки, как горничной.
Максим наконец посмотрел на меня. В его глазах я не увидела ни капли любви, сожаления или даже стыда. Только усталое раздражение и какую-то новую, чуждую жесткость.
—Зачем ты ее пустила? Я бы сам все уладил.
От этих слов во мне что-то окончательно оборвалось.
—Уладил? Что уладить, Максим? Кто эта… эта девушка? Что за бред она несет про брак и про квартиру?
— Никакого бреда, — перебила Галина Петровна, устраиваясь на диване рядом с Кариной и одобрительно похлопывая ее по руке. — Все по закону. Максим молодой мужчина, ему наследника продолжать. А ты что за пять лет? Пустоцвет. Дом — не детский сад, тут жизнь кипит.
Каждая ее фраза была как удар хлыстом. Дима, прислонившись к стене, ухмылялся, щелкая семечки и бросая шелуху прямо на пол.
— Максим! — крикнула я, чувствуя, как слезы гневного отчаяния подступают к горлу. — Говори! Что происходит?!
Он тяжело вздохнул, прошелся по комнате, взял со стола свою кружку, посмотрел на нее и поставил обратно.
—Все происходит то, что давно должно было случиться. Мы с тобой, Алина, не сошлись характерами. Ты жила в своем мирке. А мне нужно движение, развитие. Карина меня понимает.
— Понимает? За две недели? Вы и правда… расписались? — последнее слово вырвалось шепотом.
Он кивнул, все так же глядя в окно.
—Да. В Новоградске. Это было… необходимо.
— Необходимо для чего?! — я уже почти не могла сдерживаться.
— Для того, чтобы законно выделить мою долю в этой квартире и распорядиться ею, — ответил он механически, будто зачитывал заученный текст. — Год назад, помнишь, мы переоформляли квартиру? Говорил, для одобрения кредита на машину. На самом деле я оформлял ее в нашу совместную собственность. Твоя бабушка писала дарственную на тебя одну, а теперь у нас общая, пополам. Мою половину я дарю Карине. Она теперь законная собственница. Имеет полное право здесь находиться.
Мир поплыл перед глазами. Я вспомнила тот день. Его убедительные речи о выгодной процентной ставке, о необходимости «солидной» совместной собственности для банка. Мою доверчивость. Мою любовь, которая не видела подвоха. Это был не кредит. Это был многоходовый план.
— Это мошенничество! — выкрикнула я. — Ты меня обманул! Я эту квартиру не дарила тебе! Ты выманил согласие!
— Ничего не выманил, — сухо парировал он. — Документы в порядке. Подписи твои, нотариус удостоверял. Ты совершеннолетняя и вменяемая. Так что все чисто. Даю тебе месяц, чтобы собрать свои вещи и съехать. Или… мы начнем процесс выдела доли в натуре. Через суд. Это дольше, но мы подождем.
— А я пока присмотрюсь, что тут можно сломать, чтобы переделать, — небрежно бросила Карина, разглядывая свои длинные ногти.
— И есть еще один нюанс, — голос Галины Петровны прозвучал торжествующе. — Карина ждет ребенка. Внука. Ей нужен покой и свой угол. А не война с нервной, бесплодной женщиной. Так что советую не скандалить, а подумать о будущем младенца.
Ребенок. Этот последний «козырь» добил меня окончательно. Я отступила назад, натыкаясь на притолоку. Я смотрела на этих людей — на мужа, ставшего холодным чужим расчетливым мужчиной, на его мать, излучающую злорадное удовлетворение, на тупого брата-хама и на эту молодую, наглую девчонку в моем кресле. Они были единым монолитом, сплоченной армией, которая вторглась в мой дом и методично, по кирпичику, разрушала мою жизнь.
Во мне что-то щелкнуло. Паника и шок сменились ледяной, ясной волной. Это была не просто измена. Это была тщательно спланированная война на уничтожение. И проигрывать я не собиралась.
— Хорошо, — тихо сказала я, и все посмотрели на меня с удивлением, ожидая истерики. — Вы все здесь. Вы все все сказали. Теперь послушайте меня. Выйти. Вон из моей квартиры. Все. Прямо сейчас.
— Ты слышала, что тебе сказали? — зашипела Галина Петровна. — Здесь есть законная доля моего сына!
— А я вижу незаконное проникновение, — мой голос набрал силу. Я вытащила телефон. — И вижу, что вы портите мое имущество. — Я указала на полосу от чемодана и на шелуху от семечек у ног Димы. — И слышу оскорбления. Так что у вас есть выбор: либо вы собираете свою… невесту, — это слово далось мне с трудом, — и уходите мирно, пока я не набрала номер полиции и не вызвала наряд. Либо объясняетесь уже с ними. Выбирайте.
В комнате повисла тишина. Их единодушие дало первую трещину. Дима перестал щелкать семечки. Карина насторожилась. Максим нахмурился.
— Ты смеешь… — начала Галина Петровна.
— Да, смею, — перебила я ее, держа палец над экраном телефона. — Раз, два…
— Ладно, — буркнул Максим, избегая моего взгляда. — Мама, Катя, поехали. Пусть остынет.
— Максим! — взвизгнула его мать.
— Я сказал, поехали! — он крикнул на нее впервые за все время нашего знакомства. Видимо, перспектива встречи с полицией в первый же день его «новой жизни» его не прельщала.
Они нехотя поднялись. Карина с театральным вздохом поднялась из кресла, толкнула свой чемодан к выходу. Галина Петровна, пылая ненавистью, выхватила у меня из рук свое пальто. Дима, проходя, нарочно сильно толкнул меня плечом.
Максим вышел последним. На пороге он обернулся. Его взгляд был пустым.
—Месяц, Алина. Ты не представляешь, с кем связалась. Будет проще, если уйдешь сама.
Он захлопнул дверь. Я услышала, как щелкнул замок. И осталась одна. В полной, оглушающей тишине, нарушаемой лишь тиканьем часов и отдаленным шумом дождя. Но внутри меня уже не было прежней пустоты и отчаяния. Их место занял холодный, острый как бритва гнев. Война была объявлена. Теперь нужно было понять, как в ней победить. Первым делом — найти документы. Ту самую злополучную дарственную и все, что с ней связано.
Тишина после их ухода была громче любого скандала. Я стояла посреди гостиной, и тело мое дрожало мелкой, неконтролируемой дрожью, будто после удара током. В носу и на всем еще стоял тот сладкий, приторный запах чужого парфюма. Я увидела на паркете не только черную полосу, но и жирный след от грязной подошвы Димы. На полу валялась шелуха. Моя крепость была осквернена, и этот беспорядок казался самым страшным последствием всей этой кошмарной ночи. Мне нужно было немедленно стереть все следы их присутствия.
Я механически взяла веник и совок, потом намочила тряпку. Руки сами совершали привычные движения, пока мозг пытался переварить услышанное. «Совместная собственность… переоформление год назад… дарение Карине… ребенок». Каждое слово было как нож. Я вытерла пол, и вода стала грязно-серой. Отмывая паркет, я словно отмывала себя от того шока и беспомощности. Физический труд немного притупил остроту паники, и на смену ей начала подступать новая, всепоглощающая эмоция — ярость. Чистая, без примеси отчаяния, ярость.
Когда пол заблестел, а шелуха была выброшена в мусорное ведро, я наконец позволила себе опуститься на стул. Дрожь прошла. Теперь во мне было холодно и пусто, но в этой пустоте зрела решимость. Они думали, что я сломлюсь. Что поплачу и уйду. Они просчитались.
Первым делом — документы. Я вскочила и побежала в спальню, к старой бабушкиной шкатулке, где хранились все важные бумаги. Сердце бешено колотилось, когда я лихорадочно перебирала папки. Свидетельство о браке… Там стояла печать. Мы были женаты. Но Максим говорил что-то про «отсутствие штампа». Я открыла свой паспорт. И обомлела. Страница с отметкой о браке… была чистой. Там, где должна была быть печать ЗАГСа, красовался лишь штамп о замене паспорта два года назад. Я помнила, что тогда он сам взялся помочь с оформлением документов, сказал, что есть знакомые, чтобы сделать быстрее. Он вернул мне паспорт в новой, жесткой обложке. И я, счастливая, доверчивая дура, даже не проверила. Он подменил паспорт. Или уговорил сотрудника «забыть» поставить штамп. Значит, с точки зрения документов, я ему никто. Просто сожительница.
Руки снова задрожали, но уже от бешенства. Я нашла договор дарения от бабушки. Он был на меня. Потом — выписку из ЕГРН годичной давности. И там, черным по белому, в графе «собственники» стояли: Алина Сергеевна Родимина (1/2) и Максим Викторович Орлов (1/2). Он не врал. Он действительно провернул эту аферу год назад. Я подписала какие-то бумаги у нотариуса, думая о новой машине, о нашем общем будущем. А он думал о том, как отобрать у меня половину дома.
Мне стало физически плохо. Я выпила воды, уперлась лбом в холодное стекло окна. За окном был мокрый, безразличный город. Я осталась одна. Совсем одна. И у меня отнимали все.
В этот момент зазвонил телефон. Я вздрогнула, думая, что это снова Максим. Но на экране светилось имя «Оля». Моя подруга, человек с характером бульдозера и сердцем золотого слитка. Я не могла говорить. Я сглотнула ком и взяла трубку.
— Алё! Алинка, ты где? Мне тут интуиция шепчет, что тебя нужно спасать от твоего же домашнего уюта. Выходи в «Блинную», я пирожков нажарила, будем чай…
Оля говорила быстро и жизнерадостно, но я не могла вымолвить ни слова.
— Алина? Ты меня слышишь? Что случилось?
Ее голос сразу сменился, стал собранным и твердым. Этот тон вывел меня из ступора.
— Оль… — хрипло начала я. — Он… Они…
— Где ты? Дома? — перебила она. — Никуда не уходи. Я еду. Через двадцать минут буду. Сиди.
Она бросила трубку. И это было лучшим, что могло случиться в тот вечер. Пока я ждала, я собрала все документы в одну папку. Мои руки делали дело, и это не давало мне снова впасть в истерику.
Оля приехала, как и обещала, через двадцать минут. Не стала звонить в домофон, а набрала меня. Когда я открыла дверь, она вошла, окинула меня одним быстрым взглядом, увидела мои, наверное, безумные глаза и собранную папку, и без лишних слов обняла. Крепко, почти до хруста.
— Всё, — сказала она просто. — Рассказывай. С начала и без самоедства.
Мы сели на кухню. Я налила ей чай, а сама говорила, говорила, сбиваясь, возвращаясь назад, плача от злости. Она слушала, не перебивая, лишь сжимая свою кружку так, что костяшки пальцев побелели. Когда я закончила, на ее лице не было ни ужаса, ни паники. Там была холодная, расчетливая ярость.
— Ну что ж, — выдохнула она, отставив чашку. — План ясен. Они играют грязно и по понятиям. Значит, нам нужен профессионал, который знает все их грязные приемы и умеет бить по бумажкам. У меня есть знакомый. Не «дорогой-элитный-в-галстуке», который будет тебе кюри с придыханием читать. У меня есть Сергей Павлович. Он как старый зубной врач: без церемоний, больно, но находит кариес везде, где спрятался. Поехали. Сейчас.
— Сейчас? — растерялась я. — Оля, уже восемь вечера…
— А он, скорее всего, еще на работе. Он там и живет, походу. Едем.
Она не терпела возражений. Через полчаса мы стояли у невзрачного офисного здания в одном из деловых районов. Оля позвонила, нам открыли. Мы поднялись на третий этаж, где на двери красовалась скромная табличка «Юридическая консультация. С.П. Волков».
Кабинет был таким же непарадным, как и его владелец. Книги и папки стопками на полу, старый компьютер, запах бумажной пыли и кофе. За столом сидел мужчина лет пятидесяти, в поношенных джинсах и клетчатой рубашке. У него была усталая, умная голова льва и внимательные, моментально все схватывающие глаза.
— Ольга, здравствуй, — хрипловато сказал он, не вставая. — Опять кого-то спасаешь?
— Сергей Павлович, это Алина. Ей нужна помощь. Ее разводят на квартиру по-крупному.
Оля кратко, по-деловому, изложила суть. Я молча протянула Сергею Павловичу папку с документами. Он взял ее, достал очки с толстыми линзами и погрузился в чтение. Минут пятнадцать в комнате царила тишина, прерываемая лишь шелестом бумаг. Он изучал договор дарения, выписку из ЕГРН, мой паспорт. Потом откинулся на спинку стула, снял очки и протер переносицу.
— Классика жанра, — произнес он наконец. Его голос был спокойным и обезоруживающе обыденным. — Мужчина, пользуясь доверием, вводит в заблуждение для оформления совместной собственности. Затем пытается выделить и подарить свою долю третьему лицу, чтобы выжить вас из квартиры. При этом, судя по вашему рассказу, действует в сговоре с матерью и новой «супругой». Интересно, а настоящий ли этот брак? Или фиктивный, для удобства отчуждения доли?
Я слушала, открыв рот. Он за пять минут разложил по полочкам то, что для меня было хаотичным кошмаром.
— Но… он же собственник? Половина его… — робко начала я.
— Да, по выписке — да, — согласился Сергей Павлович. — Но право собственности не абсолютно. Его можно оспорить, если доказать, что оно приобретено недобросовестно. Статья 10 Гражданского кодекса. Злоупотребление правом. Ваша задача — доказать, что он вас обманул. Что вы, подписывая соглашение о совместной собственности, не понимали его истинных последствий, потому что он вас ввел в заблуждение насчет целей. Сказал про кредит? Значит, нужны доказательства этого разговора. Свидетели. Переписки. Любая мелочь.
В его глазах зажегся азартный огонек.
—Второе. Договор дарения от бабушки. Он никак не обременен? Никаких условий? Типа «с правом пожизненного проживания» или что-то в этом роде?
— Я… не знаю, — честно призналась я. — Бабушка давно его составляла. Я не юрист.
— Надо смотреть оригинал и текст у нотариуса. Если там было такое условие, а вы его «забыли» упомянуть при переоформлении — это еще один крючок. Третье. Эта новая «жена». Если брак фиктивный, то дарение можно попробовать оспорить как мнимую сделку. Или как совершенную с целью причинения вреда вам. Нужно копать в эту сторону.
Он снова надел очки и потянулся к моему паспорту.
—А это вообще интересно. Отсутствие штампа о браке. Если вы расписывались, штамп должен быть. Его отсутствие — либо халатность, либо подлог. Нужно делать запросы в ЗАГС. Возможно, ваш муж просто сожительствует с этой Кариной, а их брак — липа. Или брак есть, но он второй, а первый не расторгнут, что тоже делает его недействительным. В общем, работы много.
Я слушала, и в моей груди, вместо ледяного кома, начало разгораться маленькое, робкое пламя надежды. Он не говорил, что все потеряно. Он говорил о крючках, лазейках, доказательствах. Он говорил как стратег, оценивающий поле предстоящей битвы.
— Сергей Павлович… у меня есть месяц. И… не очень много денег.
Он махнул рукой.
—Месяц — это они блефуют. Суд — дело небыстрое. А деньги… — он посмотрел на Олю, потом на меня. — Ольга мне в свое время помогла, когда у меня черная полоса была. Рассчитаемся потом, по результату. Сейчас нужно действовать. Первое: вы никуда не съезжаете. Это ваше единственное жилье. Второе: собираем все доказательства обмана. Вспоминайте все разговоры, ищите старые смс, переписку в соцсетях, где упоминается этот кредит. Третье: ведите себя тихо. Не скандальте, не угрожайте. Пусть думают, что вы сдались. А мы тем временем будем копать. Договорились?
Я кивнула, не в силах вымолвить слова. Оля положила руку мне на плечо.
— Вот и отлично, — сказал Сергей Павлович, вставая. — Оставьте мне копии документов. А оригиналы спрячьте в надежное место, не дома. И идите отдыхать. Завтра начнется война. А сегодня вам нужно выспаться.
Когда мы вышли на улицу, моросил все тот же мелкий дождь. Но теперь он не казался таким унылым. Я сделала глубокий вдох, чувствуя, как в легкие врывается холодный, влажный воздух.
— Спасибо, Оль, — прошептала я.
—Не за что, — буркнула она, закуривая. — Просто запомни: эти твари думают, что ты овца. А ты сейчас с зубастым волком познакомилась. Так что давай, покажи им, из какого теста ты на самом деле сделана.
И я впервые за этот вечер почувствовала не беспомощность, а силу. Еще зыбкую, но уже реальную. У меня появился союзник. Появился план. И это было уже не бегство, а контратака.
Следующие несколько дней прошли в странном, нервном полумраке. Я жила по накатанной колее: работа, магазин, дом. Но внутри все было иначе. Каждое мое действие теперь имело двойное дно. Я выполняла советы Сергея Павловича.
Первым делом я отнесла оригиналы документов на хранение Оле. Возвращаясь в пустую квартиру, я чувствовала себя не беспомощной жертвой, а разведчиком в тылу врага. Моя задача была — собрать улики. Я перерыла все старые коробки, нашла свой предыдущий телефон. Он не включался. Отнесла в мастерскую, и через день, с замиранием сердца, просматривала резервные копии переписок. И нашла. Диалог с Максимом двухлетней давности.
Его сообщение: «Люба, не переживай насчет денег на машину. Я договорился с банком, там выгодная программа для семейных. Нужно только, чтобы квартира была в совместной собственности. Это формальность для них. Сделаем и сразу кредит получим».
Мой ответ: «Хорошо. Ты же разберешься? Я в этих бумажках ничего не понимаю».
Его: «Конечно. Я все беру на себя. Ты только подпишешь, где нотариус покажет».
Я сохранила скриншоты, отправила их себе на почту и Сергею Павловичу. Это было первое, весомое доказательство обмана. Оно придало мне сил.
Затем я решилась на разговор с соседкой снизу, тетей Валей, с которой мы иногда здоровались в лифте. Она была пенсионеркой, любила посидеть на лавочке у подъезда и «наблюдать за жизнью». Я купила коробку дорогих конфет и, немного смущаясь, позвонила в ее дверь.
— Алина, родная! Заходи, что стряслось? — тетя Валя была женщиной душевной и сразу заметила мою напряженность.
Мы пили чай на ее кухне, и я, не вдаваясь в детали, сказала, что у нас с Максимом крупные разногласия по поводу квартиры, и он возможно пытается меня обмануть.
— Ой, милая, да я тебе сразу сказала, когда вы вместе только появились, — тетя Валя качнула головой. — Парень он видный, но глаза бегающие. А мамаша его… та вообще бульдозер. Помнишь, как она мне тут однажды устроила, что я коврик не там положу? Царица!
Я улыбнулась и осторожно спросила:
—А не слышали вы случайно в последнее время… ну, может, в подъезде, чтобы Максим с кем-то говорил о квартире? Или с мамой?
Тетя Валя нахмурилась, вспоминая.
—А знаешь, было дело. Месяца два назад. Я мусор выносила, а они с каким-то своим приятелем, кажись, Сашкой, на лестничной клетке курили. Окно было открыто, голоса в шахту лифта шли. Я не подслушивала, сама понимаешь, но невольно услышала. Твой-то хвастался: «Главное, бабу ввести в заблуждение, чтобы подписала. А там уже полдома мои. Потом мама пропишет, и можно дурочку новую заселять, а эту выметать». Я, честно, даже уши зажгла. Подумала, может, не о тебе, о какой-то работе. А теперь, выходит… — она посмотрела на меня с огромной жалостью.
Мое сердце колотилось как сумасшедшее.
—Тетя Валя, вы могли бы… если очень нужно, повторить это, например, в суде? Или написать, что слышали?
Она на мгновение задумалась, затем решительно кивнула.
—Напишу. И скажу. Несправедливо это. Бабушка твоя тебе квартиру оставила, а они тут шайкой лезут. Гады.
Я поблагодарила ее, чуть не плача от благодарности и от осознания той низости, которую готовил Максим еще два месяца назад. У меня появился свидетель.
Но враг не дремал. На третий день я вернулась с работы и увидела на входной двери, на уровне глаз, наклеенную бумажку. Распечатка. На ней было написано крупным шрифтом: «ЖИЛКА, ОСВОБОДИ ЧУЖУЮ КВАРТИРУ!» Сердце упало. Я оглянулась по сторонам — в подъезде было пусто. Сорвав бумажку, я вошла в квартиру. Ничего не было тронуто. Но атмосфера была отравлена. Это была первая ласточка.
На следующий день, открыв почтовый ящик, я обнаружила там конверт без марки. Внутри — фотография моего окна, сделанная явно из-за соседнего дома, с другого этажа. Ничего криминального, но ощущение, что за тобой следят, было отвратительным и пугающим. Я позвонила Сергею Павловичу.
— Классическая тактика давления, — сказал он спокойно. — Пугают, чтобы вы добровольно съехали, испугавшись худшего. Никуда не съезжайте. Установите глазок с камерой, если есть возможность. Сохраняйте все эти «послания». Это тоже может пригодиться как доказательство травли. И главное — не вступайте в контакт. Молчание их злит больше всего.
Я заказала дверной глазок с Wi-Fi и функцией записи. Установила его сама, с помощью YouTube-уроков. Теперь у меня был электронный страж.
А потом случилось то, что перевернуло все с ног на голову. В субботу у меня просматривала соцсети Оля. Она сидела у меня на кухне, скроллила ленту, и вдруг замерла.
— Блин, — тихо сказала она. — Алина, смотри.
Она повернула ко мне ноутбук. На экране был открыт Instagram-аккаунт. Яркий, наполненный селфи в гламурных кафе, фотографиями у салонов красоты и снимками из дорогих, но безвкусных бутиков. В центре всего — Карина. Ее профиль был публичным.
— И что? — спросила я, сжимая зубы. Видеть ее лицо было мучительно.
—Смотри даты, — пальцем Оля тыкала в экран. — Вот это фото. Ресторан «Панорама». Помнишь, ты как раз в командировку ездила в феврале?
Я посмотрела. Да, я была в отъезде с 12 по 18 февраля. На фотографии Карина обнимала Максима. Он смотрел не в камеру, а на нее, и на его лице была та самая улыбка, которой он когда-то одаривал меня. Подпись: «С любимым в самом романтичном месте! Спасибо за сюрприз!» Дата публикации: 14 февраля.
У меня свело желудок. Значит, еще в феврале, когда мы вместе планировали мое возвращение, он встречался с ней. Водил в дорогой ресторан. Делал сюрпризы.
— А вот это, — Оля листала дальше. Фото Карины в коротком платье, явно домашнее, сделанное в зеркале. На заднем плане угадывался интерьер, но это была не моя квартира. Подпись: «Обживаю наше новое гнездышко, пока мой занят на работе». Дата — середина марта. Значит, у них уже тогда было какое-то «гнездышко». Возможно, снимали. Или это была квартира Галины Петровны.
Но самое интересное ждало впереди. Оля, как сыщик, полезла в комментарии. Карина активно общалась с подружкой под ником «Кисуля_Маруся». И в одном из диалогов, под фото с Максимом, была такая переписка:
Кисуля_Маруся: Ну что, легализуешься уже скоро?
Карина (ответ): Да, мама его уже все продумала. Скоро будет большой сюрприз для одной кисейной барышни. А потом — хозяюшка в элитке!
Кисуля_Маруся: А если она не съедет?
Карина (ответ): Съедет. Мама сказала, есть план «Б». И план «В». Она не промах.
Я перечитала это несколько раз. «Мама его уже все продумала». «План «Б»». Это было прямым подтверждением сговора. Но это были лишь комментарии. Нужны были неопровержимые доказательства.
— Дай-ка я, — сказала Оля, и ее пальцы запорхали по клавиатуре. Она, как оказалось, немного разбиралась в IT. Через какие-то легальные сервисы она начала искать по хештегам и геометкам, связанным с Кариной и Максимом. И мы нашли больше.
Нашли аккаунт Галины Петровны. Он был закрытым, но на аватарке было ее лицо. А в подписках значилась Карина. И наоборот. Они были связаны.
А потом Оля сделала главное открытие. Она нашла старый, заброшенный аккаунт Карины, возможно, школьный. Он был открытым. И там, среди детских фото, мы увидели то, от чего у меня перехватило дыхание.
Фотография пятилетней давности. Молодая, совсем юная Карина в обнимку с… Димой, братом Максима. Они сидели на лавочке у какого-то колледжа, обнявшись. Подпись: «С моим самым лучшим парнем! Люблю тебя!»
Оля и я переглянулись.
—Она, выходит, раньше с братом встречалась? — прошептала я.
—Или встречается до сих пор, — мрачно предположила Оля. — А с Максимом — просто подстава. Фиктивный брак для отъема квартиры. Семейный подряд, блин.
Вся картина начала складываться в чудовищную мозаику. Галина Петровна — режиссер. Ее сыновья — актеры. Карина — либо любовница одного из них, либо подруга семьи, согласившаяся на аферу за долю. И все они играли свои роли, чтобы лишить меня дома.
Я чувствовала не только ярость, но и леденящий ужас от такой расчетливой подлости. Они не просто воспользовались моментом. Они годами, возможно, строили эту схему.
— Все, — сказала Оля, делая скриншоты и сохраняя страницы в PDF. — Этого уже достаточно, чтобы взорвать их идиллию. Но нужно больше. Нужно найти эту переписку «мамы», про планы «Б» и «В». Нужен доступ к ее сообщениям.
— Как? — спросила я. — У нее аккаунт закрытый.
Оля хитро улыбнулась.
—А что, если дать им ложное чувство безопасности? Что если они решат, что ты уже сломлена и готова бежать? Возможно, тогда они станут менее осторожными. А мы тем временем передадим все это Сергею Павловичу. Пусть он думает, как это можно использовать юридически.
В ту ночь я долго не могла уснуть. Перед глазами стояли скриншоты: улыбающийся Максим с Кариной, зловещие комментарии, юная Карина с Димой. Мои враги обрели новые, еще более мерзкие черты. Но я теперь знала о них больше, чем они предполагали. У меня было оружие. И я была готова им воспользоваться.
Неделя после находки в соц сетях прошла в лихорадочной активности. Я, как губка, впитывала все рекомендации Сергея Павловича и методично их выполняла. Он, получив от нас скриншоты и записи, только хмыкнул и сказал: «Интересный пазл складывается. Продолжаем копать. Но в бой это пока не пускаем — сыровато». Теперь мы ждали ответа на его запрос в ЗАГС о браке Максима и Карины. Это была тихая, бумажная война, невидимая для моих врагов.
Их тактика давления, однако, не ослабевала. Раз в два-три дня я находила то мерзкие записки в щели двери, то рассыпанный у порога мусор. Камера в глазке ни разу не зафиксировала, кто это делает, — видимо, действовали аккуратно, зная о слежении. Но само знание, что они где-то рядом, словно паразиты, точили мое спокойствие, действовало на нервы. Я старалась не показывать виду. На работе я была собранна и спокойна, дома — тиха и незаметна, как мышь. Пусть думают, что я сломлена и уже пакую чемоданы.
Именно это ощущение мнимой победы, как позже выяснилось, и сыграло с ними злую шутку. Они решили нанести решающий, по их мнению, удар.
В среду утром, когда я собиралась на работу, раздался звонок от тети Вали. В ее голосе слышалась и тревога, и нездоровое возбуждение.
— Алин, ты дома? Тут только что скорая приезжала! К тебе на этаж!
У меня похолодело внутри.
—Ко мне? Что случилось?
— Да не к тебе, милая, а к ним! Мамашу твоего Максима на носилках вынесли! Вся белая, глаза закатились, рукой за сердце хваталась. Орет: «Ой, умираю! Довели меня!» Максим следом, тоже в истерике. В больницу их повезли, в Боткинскую, кажется.
Я стояла с трубкой у уха, пытаясь осмыслить услышанное. Галина Петровна, эта глыба, эта бульдозер в норковой жилетке — и внезапный сердечный приступ? Это было слишком театрально. Слишком удобно.
— Спасибо, тетя Валя, — автоматически сказала я. — Вы мне потом все подробно расскажете?
— Да уж, конечно. Только ты держись, родная. Видать, нервы у нее не железные, хоть и вид грозный.
Повесив трубку, я не почувствовала ни капли жалости. Только ледяную подозрительность. Я позвонила Сергею Павловичу.
— Сергей Павлович, свекровь увезли на скорой с сердечным приступом.
—Сочувствую больной, — сухо отозвался он. — Когда?
— Только что.
—Хм. Очень своевременно. Как раз к возможным судебным перспективам. Классический прием: создать образ пострадавшей, пожилой женщины, которую «довела» жестокая невестка, отбирающая жилье у «беременной» снохи. Давление на суд через эмоции. Очень женственно. Вы к врачам не собирайтесь, не надо. Займите выжидательную позицию.
Но Максим сам позвонил мне часа через два. Его голос был не злым, а… устало-скорбным. Он играл новую роль — сына, разрывающегося между женщинами.
— Алина, ты в курсе?
—Да, — коротко ответила я.
—У мамы гипертонический криз на фоне сильнейшего стресса. Врачи говорят, состояние средней тяжести. Она все на тебя плачет, что ты ее довела своими угрозами и скандалами. Я сейчас между двух огней. Карина на сносях нервничает, мать в больнице… Тебе-то хоть совесть есть?
Мне хотелось кричать, что совесть должна быть у него, устроившего весь этот цирк. Но я помнила наказ адвоката: не вступать в пререкания.
—Я ничем не угрожала твоей матери. И не скандалила. Она сама приходила ко мне с ордой. Что врачи говорят?
—Говорят, нужен полный покой и никаких нервов. Иначе следующий приступ может быть последним. Ты же понимаешь, если с мамой что-то случится из-за этой истории с квартирой… — он сделал многозначительную паузу. — Тебе же хуже будет. И морально, и в суде. Судьи людей жалеют. Особенно больных старушек.
Он говорил ровно то, о чем предупреждал Сергей Павлович.
—Что ты хочешь, Максим?
—Я хочу, чтобы ты была благоразумной. Мама написала заявление на тебя в полицию о причинении морального вреда и угрозах. Но я могу его забрать. Если ты подпишешь соглашение о добровольном обмене. Ты уступаешь мне свою долю за… ну, символическую сумму. И съезжаешь. И мы все забываем. И мама выздоровеет. И никто никуда не подаст. Это же справедливо? Ты же не хочешь быть виноватой в ее смерти?
Это был чистый, беспримесный шантаж. Угроза смертью его же собственной матери. У меня сжались кулаки.
—Мне нужно подумать, — сказала я монотонно.
—Думай. Но недолго. Заявление лежит в отделении. Мамина соседка по палате — жена участкового, он все в курсе. И сочувствует.
Он положил трубку. Театр одного актера продолжался.
Я связалась с Олей. Она выслушала и фыркнула:
—Больная старушка? Эта бабуля в прошлом месяце у меня на глазах в «Ашане» две двадцатикилограммовые пачки сахара в тележку загребла и сама ее толкала, как танк! Сердце у нее, как у быка. Что будем делать?
— Нужно проверить, правда ли она в больнице и что у нее за диагноз, — сказала я. — У тебя же есть знакомый врач?
— Есть один симпатичный кардиолог в той же Боткинской. Друг дружку выручаем. Дам ему фамилию, он глянет. Только это служебная тайна, понимаешь?
— Понимаю. Но это может быть важно.
Оля пообещала помочь. Пока она копала в этом направлении, я получила от Сергея Павловича смс: «Запрос в ЗАГС готов. Брак Максима Орлова и Карины Соколовой зарегистрирован ровно три недели назад в Новоградском отделении. Все формально. Но есть нюанс: они подавали заявление заочно, по доверенности. Очень нехарактерно для «влюбленных». Пахнет фиктивностью. Копаем дальше. По поводу «больной»: сохраняйте спокойствие. Шантаж не является доказательством в суде, а вот запись разговора — да. У вас запись была?»
Я мысленно похвалила себя за то, что с недавних пор записывала все разговоры с Максимом по приложению. Да, запись была. Я отправила ему файл.
Оля отзвонилась вечером. В ее голосе звучало торжество.
—Всё, детка, попались они, гады! Мой кардиолог нашел твою «умирающую» свекровку. Лежит, конечно, в кардиоотделении. Диагноз при поступлении: «Гипертонический криз, неосложненный». Но вот что интересно: все анализы у нее в норме, ЭКГ почти идеальное для ее возраста. Она ходит по палате бодрячком, другим пациентам жизни не дает. А самое вкусное — справку о тяжелом состоянии и стрессе ей выписал не лечащий врач, а какой-то ординатор, сынок одного из главных врачей, известный тем, что за денежку любую бумажку состряпает. Мой знакомый сам в шоке. Говорит, эта ординаторша уже на заметке, скоро ее попрут. И твоя Галина Петровна заплатила ей, судя по всему, за красивый эпикриз.
— У тебя есть доказательства? — спросила я, чувствуя, как учащается пульс.
—Пока только устные показания моего знакомого. Он не будет ничего подписывать, рискует работой. Но он готов дать неофициальную консультацию твоему адвокату, указать на несоответствия в истории болезни. А еще он сказал, что можно запросить через суд официальную выписку и назначить независимую экспертизу. Там такие «косяки» всплывут, что им мало не покажется. Липовая справка в суде — это не шутки. Это уже попахивает подлогом документов.
Я тут же связалась с Сергеем Павловичем. Он выслушал и пробурчал себе под нос что-то вроде: «Ах, какие находчивые…»
— Отлично, — сказал он уже мне. — Теперь у нас есть не просто защита от их манипуляций, а контрнаступление. Мы можем подать встречное заявление о ложном доносе и попытке шантажа с использованием подложного документа. Но для этого нужно зафиксировать сам факт предъявления этой справки. Пусть Максим принесет ее вам, угрожая. Скажите, что вам нужно показать ее своему юристу, чтобы он оценил «серьезность положения». Запросите копию. Как только она окажется у вас в руках — мы действуем.
План был рискованный, но логичный. На следующий день я позвонила Максиму. Я сказала, что обдумала его предложение и готова обсудить детали, но мой юрист (я нарочно упомянула о нем) требует подтверждения тяжести состояния его матери, так как это влияет на «моральную составляющую» возможного соглашения. Я попросила копию справки или выписки из истории болезни.
Максим вначале заартачился:
—Какие еще справки? Ты мне не веришь?
—Максим, я верю. Но юрист — нет. Он говорит, что без документального подтверждения слова — это просто слова. И суд так считает. Если ты хочешь все решить мирно и быстро — привези копию. Или сфоткай. Я ему покажу, он успокоится, и мы сможем говорить о конкретных цифрах.
В его голосе послышалась заинтересованность. Он клюнул на «конкретные цифры».
—Ладно. Сегодня я в больнице, завтра к вечеру заеду. Сделаю копию. Только чтобы ты понимала — это последний шанс. Если и после этого начнешь упрямиться, заявление в полицию полетит, и я лично буду в суде рассказывать, как ты довела мою мать до инфаркта.
Я молча согласилась. Все было записано.
Он приехал через день, вечером. Не заходил в квартиру, стоял на пороге. Выглядел помятым и серьезным. Театральный трагизм с него так и сочился. Он протянул мне конверт.
— Вот. Выписка и справка. Читай и делай выводы.
—Спасибо, — сухо сказала я, взяв конверт. — Я передам юристу. Он свяжется с тобой.
Он постоял еще мгновение, ожидая, видимо, истерики или слез. Но я просто смотрела на него. В его глазах промелькнуло что-то вроде недоумения, прежде чем он развернулся и ушел.
Я закрыла дверь, прислонилась к ней и вскрыла конверт. Там были две бумаги. Одна — выписка из истории болезни с кучей непонятных цифр и терминов. Вторая — справка на бланке лечебного учреждения, с печатью и подписью. В ней черным по белому было написано, что пациентка Орлова Г.П. была госпитализирована в тяжелом состоянии с гипертоническим кризом, вызванным острым психоэмоциональным стрессом, и что ей рекомендуется полный покой, отсутствие любых волнений и судебных разбирательств во избежание риска для жизни.
Я сфотографировала обе бумаги и отправила Сергею Павловичу и Оле. Через десять минут раздался звонок адвоката.
— Печать настоящая, бланк вроде бы тоже. А вот подпись… Интересно. И формулировки очень уж «заказные». Не волнуйтесь. Завтра мы с вашей подругой и ее знакомым врачом устроим маленький консилиум. А пока — храните оригинал как зеницу ока. Это не их козырь. Это наша бомба замедленного действия. Теперь у нас есть не только их план «А», но и неосторожно подсунутое доказательство плана «Б». Очень неосторожно.
Я положила справку обратно в конверт и спрятала его в ту же папку с другими документами у Оли. Теперь я смотрела на ситуацию иначе. Их атака с мнимой болезнью была отчаянной попыткой закончить дело быстро. Но они, в своей самоуверенности, перестарались и дали мне в руки еще одну ниточку, потянув за которую, можно было распутать весь их клубок лжи. Страх окончательно сменился холодной, расчетливой уверенностью. Они играли в театр. А я собирала доказательства для обвинительного заключения.
Идея встретиться с Кариной лично была моей. Сергей Павлович, выслушав, долго молчал, а потом сказал: «Рискованно. Может сорваться в истерику, побежит жаловаться «мужу». Вы уверены, что сможете держать себя в руках?» Я была уверена. Тлеющая во мне ярость превратилась в холодное, твердое топливо для действий. Я больше не боялась их. Я видела их карты, а свои держала в рукаве.
Оля нашла через знакомых номер Карины. Я позвонила с незнакомого номера в пятницу вечером, рассчитав, что Максим может быть на работе, а она одна.
Алло, — ее голос прозвучал привычно дерзко.
—Карина, это Алина. Нам нужно встретиться. Без Максима, без его семьи. Тет-а-тет.
—С чего это вдруг? — насторожилась она. — Мне с тобой не о чем говорить.
—Есть о чем. О том, как тебя используют. И о том, что будет с тобой, когда ты станешь ненужной. У меня есть информация, которая тебя касается напрямую. Если хочешь ее услышать — приходи завтра в «Кофейню на Павелецкой», в два часа. Если нет — твои проблемы. Но потом не жалуйся.
Я положила трубку, не дав ей опомниться. Провокация была грубой, но я рассчитывала на ее любопытство и на то, что в глубине души она понимала шаткость своей позиции. Через пять минут на тот же номер пришло смс: «Ладно. Приду. Только смотри, если это ловушка…»
Я ответила: «Это не ловушка. Это твой шанс».
Субботний день был серым и слякотным. «Кофейня на Павелецкой» была выбрана не случайно: нейтральная территория, всегда людно, полумрак, уединенные столики в глубине. Я пришла на полчаса раньше, чтобы привыкнуть к обстановке. Заказала чай и села спиной к стене, лицом ко входу.
Она вошла ровно в два. В длинном пальто, с дорогой сумкой через плечо, оглядываясь с высокомерным видом. Увидев меня, медленно направилась к столику, сняла пальто и бросила его на соседний стул. Под пальтом оказался обтягивающий свитер и джинсы. Никакого намёка на «беременность», о которой так кричала Галина Петровна. Это было первое, что я отметила про себя.
— Ну, я пришла. Говори, — она опустилась на стул, не став ничего заказывать. Её поза была закрытой, но в глазах читалось напряжённое любопытство.
— Спасибо, что пришла, — начала я спокойно. — Для начала, хочешь кофе? Моё угощение.
— Не надо церемоний. Ты что хотела сказать?
— Хочу показать тебе кое-что. Чтобы ты понимала, в какую игру тебя втянули. — Я открыла папку, которую принесла с собой. Первым дером я положила на стол распечатанный скриншот. Ту самую переписку в комментариях, где «Кисуля_Маруся» спрашивала о планах, а Карина писала: «Мама его уже все продумала… есть план «Б» и план «В»».
Карина побледнела, но тут же взяла себя в руки.
—И что? Глупые переписки с подругой. Это ничего не доказывает.
— Не торопись, — мягко сказала я. — Вот следующее. — Я положила распечатку старого фото из ее школьного аккаунта. Карина и Дима, обнявшись. — Интересно, Максим знает, что его «любимая жена» раньше встречалась с его братом? Или это до сих пор продолжается? Фиктивный брак с одним, а чувства к другому? Удобная схема для семьи.
По ее лицу пробежала судорога. Она быстро схватила фотографию и смяла ее в руке.
—Это фейк! Ты всё выдумала!
—Аккаунт твой, фотографии твои, датировка стоит. Это легко проверить. Я сохранила все архивы. — Я сделала паузу, давая ей это осознать. — А теперь главное. — Я положила на стол копию той самой справки от Галины Петровны. — Твоя «свекровь», как тебе, наверное, известно, симулирует тяжелую болезнь, чтобы давить на меня. Но вот незадача: справка эта — липовая. Её выписала за деньги ординаторша, которая сейчас сама под разбирательством. Лечащий врач готов дать показания, что Галина Петровна здорова как бык. Предъявление подложного документа в суде — это уже уголовная статья. И соучастники тоже отвечают.
Карина смотрела на справку, и её высокомерие начало трещать по швам. В её глазах появился страх.
—Ты врешь. Мама всё продумала…
—«Мама»? — я перебила её. — Ты серьёзно называешь её мамой? Галина Петровна тебе не мать. Ты для неё — инструмент. Инструмент для отъёма квартиры. Как только квартира станет общей, или её доля перейдёт к тебе, они тебя вышвырнут. У них есть план. Но в их плане ты — расходный материал. Ты думаешь, Максим тебя любит? Он женился на тебе по доверенности, Карина! Заочно! Как на вещь! Какой нормальный мужчина так делает с любимой женщиной?
Она замолчала, её взгляд упал на смятый в её руке снимок с Димой. Я продолжила, понизив голос:
—Они используют тебя. Используют твою молодость, твою, прости, наивность. Максиму нужен был формальный повод подарить «супруге» долю, чтобы выжить меня. А что будет с тобой дальше? Ты получишь долю в чужой квартире, в которой живёт озлобленная женщина, готовая биться насмерть? Или они убедят тебя «добровольно» переписать её на маму? А потом Дима, твой бывший, или Максим, твой фиктивный муж, выставит тебя на улицу. Без денег, без жилья, с испорченной репутацией соучастницы в мошенничестве. И с уголовным делом за подлог документов, если я всё выведу на свет. Ты готова сесть в тюрьму за квартиру, которая тебе никогда не достанется?
— Они так не сделают… — прошептала она, но в её голосе уже не было уверенности.
—Они уже сделали! — я сказала жёстко. — Они подставили тебя, даже не спросив. Они втянули тебя в преступление. И когда станет жарко, они спасать будут себя, а не тебя. Максим будет говорить, что это всё мама придумала. Мама будет говорить, что это ты сама всё захотела. А Дима… — я кивнула на смятое фото, — Дима, скорее всего, будет просто молчать. На чьей стороне ты хочешь оказаться, когда начнётся разборка?
Она отвернулась, смотря в окно на моросящий дождь. Её плечи слегка дрожали. Я дала ей время.
—Что… что ты хочешь от меня? — наконец спросила она, не глядя на меня.
—Правду. Я хочу, чтобы ты дала официальные показания моему адвокату. Рассказала всё, как было. Как тебя вовлекли, какие обещания давали, что говорили про меня, про план с квартирой, про фиктивный брак, про эту липовую справку. Всё.
—А что я получу? — в её голосе прозвучал уже не страх, а деловой, торгашеский интерес. Это был хороший знак.
—Ты получишь шанс избежать уголовной ответственности как добровольный свидетель. Ты выйдешь из этой истории с минимальными потерями. И, возможно, сохранишь отношения с тем, кто тебе действительно дорог, — я снова взглянула на фото. — И ещё ты получишь моё обещание, что я не буду тебя преследовать, когда всё закончится. Ты для меня тоже инструмент, Карина. Но я, в отличие от них, честно говорю тебе об этом. Помоги мне их остановить, и я оставлю тебя в покое. Не помогай — и ты полетишь вниз вместе с ними. Выбор за тобой.
Она долго молчала, нервно теребя край салфетки. В её лице шла борьба: страх перед семьёй Орловых, жадность, обида и холодный расчёт.
—А если они узнают, что я с тобой встречалась… — сказала она тихо.
—Они не узнают. Ты можешь сказать, что хотела договориться со мной по-хорошему, уговорить меня уехать. Это вызовет у них только одобрение. А встреча с адвокатом может быть тайной. У него есть отдельный офис, можно приехать, когда тебя никто не видит.
Она кивнула, всё ещё не глядя на меня.
—Хорошо. Я… я подумаю.
—У тебя нет времени на раздумья, — я положила на стол визитку Сергея Павловича. — Вот контакты моего адвоката. Позвони ему в понедельник. Если не позвонишь — я буду считать, что ты выбрала их сторону. И тогда все эти документы, включая историю про тебя и Димy, и про фальшивую справку, отправятся не только в суд, но и в полицию. И я лично позабочусь о том, чтобы твои фотографии с бывшим парнем увидел твой нынешний «муж». Думаю, ему будет интересно.
Я встала, оставив визитку и копии документов на столе. Чай мой был недопитым.
—Жду звонка адвокату до понедельника. И, Карина… — я посмотрела на неё прямо. — Они тебя не жалеют. Пожалей себя сама.
Я надела пальто и вышла из кафе, не оглядываясь. Дождь теперь казался очищающим. Я шла быстрым шагом, чувствуя, как внутри всё дрожит от перенапряжения. Но я сделала это. Я не сорвалась, не накричала. Я сыграла свою роль хладнокровно и расчётливо.
В кармане зазвонил телефон. Оля.
—Ну как? Жива? Не съела тебя эта кукла?
—Жива. И, кажется, я её сломала. Она подумает и, скорее всего, согласится.
—Ух ты! — в голосе Оли прозвучало восхищение. — Значит, завтра ждём звонка Сергею Павловичу?
—Ждём. А пока отвези меня куда-нибудь, где можно выпить крепкого кофе. Или даже чего покрепче. Я вся трясусь.
—Сейчас за тобой. Молодец, герой. Теперь у нас есть тайное оружие.
Я стояла под навесом, ожидая Олю, и смотрела на струи дождя. Впервые за долгое время я почувствовала не просто надежду, а вкус настоящей, стратегической победы. Я нашла самое слабое звено в их цепи и ударила точно по нему. Война ещё не была выиграна, но чаша весов начала склоняться на мою сторону. И это было прекрасное чувство.
До суда оставалось три дня. Сергей Павлович, получив от Карины подробные письменные показания с подписью, сказал лишь: «Теперь у нас есть шахматная доска, и мы знаем все ходы противника. Нам осталось сделать последний, матующий». Подготовка шла в режиме строжайшей секретности. Никто, кроме нашего тесного круга, не знал, что Карина перешла на нашу сторону.
Атмосфера в квартире стала гнетущей. Максим перестал звонить, очевидно, уверенный в успехе своего плана с «больной» матерью. Только иногда я замечала, как у подъезда на несколько часов появлялась незнакомая машина — возможно, Дима, продолжавший свое глупое наблюдение. Я жила как в осажденной крепости, но внутри меня уже не было страха. Была сосредоточенная готовность к последнему бою.
Утро судебного заседания выдалось холодным и ясным. Я надела строгий темно-синий костюм, который Оля помогла выбрать («Никаких слезливых платьев, только деловой вид и уверенность»). Сергей Павлович, в своем неизменном пиджаке поверх джинсовой рубашки, ждал меня у здания суда. Он нес объемистую папку с документами. Его лицо было спокойным, даже немного сонным.
— Главное — спокойствие и факты. Говорите только то, что спрашивают. Не перебивайте их, даже если будут нести чушь. Судья все видит, — проинструктировал он меня на ходу.
Зал суда был небольшим, без лишних зрителей. С той стороны, у стола ответчиков, уже восседала целая делегация. Максим в новом, явно купленном для этого случая костюме, выглядел напряженно. Рядом с ним — Галина Петровна. На ней была темная, скромная кофта, на шее — скромная цепочка с крестиком, а лицо было исполнено скорби и праведного страдания. Она изображала ту самую «больную, доведенную» старушку. Карины не было. Дима сидел в самом конце ряда, мрачный и насупленный.
Когда судья — женщина лет сорока с усталым, умным лицом — вошла и открыла заседание, у меня слегка дрогнули колени. Но я сжала руки под столом и выпрямила спину.
Сначала заслушали мое исковое заявление о признании соглашения о совместной собственности недействительным и признании права собственности на квартиру за мной. Сергей Павлович излагал позицию четко, сухо, ссылаясь на статьи ГК о недобросовестном приобретении права и введении в заблуждение.
Потом слово дали Максиму. Он встал, поправил галстук.
—Уважаемый суд, все эти обвинения — плод больной фантазии моей бывшей сожительницы. Она не может смириться с тем, что наши отношения закончились. Да, я оформил квартиру в совместную собственность, но сделал это открыто, с ее полного согласия, чтобы улучшить наши жилищные условия. А сейчас, когда я создал новую семью и хочу распорядиться своей законной долей, она устраивает эти грязные спектакли. Она шантажирует меня, угрожает моей матери, которая из-за ее действий оказалась в больнице!
Галина Петровна тихо всхлипнула и приложила платок к глазам.
— У вас есть доказательства угроз? — спокойно спросила судья.
Максим торжествующе положил на стол копию той самой справки.
—Вот медицинское заключение. Гипертонический криз на почве стресса, вызванного постоянными скандалами со стороны истицы. У матери моего ребенка, Карины, тоже нервный срыв. Мы все — жертвы неадекватного поведения Алины.
Судья взяла справку, просмотрела и отложила. Ее лицо ничего не выражало.
Затем дали слово Галине Петровне. Она начала тихим, дрожащим голосом, который постепенно набирал силу праведного гнева.
—Я ее, сиротку, в семью приняла как родную. А она… Она оказалась черной неблагодарной. Пять лет я терпела, ждала внуков. А она — пустоцвет. И когда мой сын нашел наконец настоящее женское счастье, она как фурия набросилась на нас всех! Выжить хочет беременную женщину! Квартиру отобрать! Да я сама готова ей свою долю отдать, лишь бы она отстала от моих детей! Но нет, ей всё мало! Она мою старость отравила, здоровье подкосила! — она снова всхлипнула, и ее поддержал громкий шмыг носом Димы.
Сергей Павлович сидел невозмутимо, делая пометки. Моя ладонь, сжимающая ручку, была мокрой от пота. Было невыносимо тяжело слушать эту ложь.
— У вас есть что-то добавить? — судья обратилась к нам.
— Да, уважаемый суд, — Сергей Павлович поднялся. Его тихий, хрипловатый голос заставил всех насторожиться. — У нас есть ряд ходатайств. Во-первых, мы просим приобщить к делу аудиозапись разговора между истицей и ответчиком Максимом Орловым от такого-то числа, где он в явной форме шантажирует ее состоянием здоровья своей матери, используя эту самую справку.
Максим резко поднял голову. Галина Петровна замерла с платком у лица.
— Во-вторых, мы просим вызвать и допросить в качестве свидетеля Валентину Ивановну Новикову, соседку, которая может подтвердить сговор ответчика с целью выжить истицу из квартиры. В-третьих, мы просим назначить судебную экспертизу данного медицинского документа на предмет его подлинности и соответствия реальному состоянию здоровья г-жи Орловой. И, наконец, у нас есть заявление о фальсификации доказательств со стороны ответчиков.
В зале повисла гробовая тишина. Судья, не меняя выражения лица, удовлетворила ходатайства.
Первой вызвали тетю Валю. Она, немного робея, но четко, рассказала о том, что слышала в подъезде. Про хвастовство Максима о том, как «бабу ввести в заблуждение». Ее простые, невыдуманные слова прозвучали убедительнее любых театральных рыданий. Максим пытался перебить, заявив, что она все выдумала, но судья его строго осадила.
Затем началось самое интересное. Сергей Павлович попросил включить аудиозаись. В тишине зала зазвучал голос Максима: «…У мамы гипертонический криз… она все на тебя плачет… Заявление в полицию лежит… Мамина соседка по палате — жена участкового… Судьи людей жалеют. Особенно больных старушек…»
Галина Петровна сидела, опустив голову, ее театральные слезы высохли. Максим побледнел.
— Насколько я понимаю, это и есть те самые «угрозы» со стороны истицы? — сухо прокомментировал Сергей Павлович, выключая запись.
Потом он попросил приобщить к делу скриншоты переписки из Instagram, включая диалог о планах «Б» и «В». Максим заявил, что это подделка, но судья отложила вопрос до возможной экспертизы.
И тогда Сергей Павлович произнес то, чего они явно не ожидали.
—Уважаемый суд, учитывая, что в деле фигурирует брак ответчика Орлова с гражданкой Соколовой, которая, по его словам, является заинтересованным лицом и «пострадавшей» стороной, мы считаем необходимым заслушать и ее показания. Мы просим вызвать в суд Карину Соколову.
Максим и Галина Петровна переглянулись в явной панике.
—Она не может! У нее нервный срыв! Она беременна! — выкрикнула Галина Петровна, забыв о роли слабой старушки.
— Справку о беременности и состоянии здоровья мы также готовы предоставить, — парировал Сергей Павлович. — Или ее отсутствие.
Судья, после короткого совещания, удовлетворила ходатайство и перенесла заседание на послеобеденное время для вызова свидетеля.
Те два часа ожидания были самыми долгими в моей жизни. Орловы сидели в коридоре кучкой, что-то горячо и злобно шепча. Они пытались дозвониться до Карины, но, как мы и предполагали, ее телефон был выключен. Она в это время была уже у Сергея Павловича в офисе, давала дополнительные показания.
Когда заседание возобновилось и в зал вошла Карина, стало ясно — игра Орловых проиграна. Она была бледной, но собранной. Не смотрела в сторону Максима и его матери. Отвечала четко, хоть и тихо, на вопросы судьи.
— Подтверждаете ли вы, что ваш брак с Максимом Орловым зарегистрирован?
—Да.
—Были ли у вас романтические отношения до брака?
Карина опустила глаза.
—Нет. Мы заключили брак по договоренности.
—С какой целью?
—Чтобы Максим мог подарить мне долю в квартире, а затем… чтобы она перешла к Галине Петровне. Мне обещали денежное вознаграждение.
В зале раздался приглушенный возглас Галины Петровны: «Врешь, стерва!»
— Ваша честь, прошу обратить внимание на давление на свидетеля, — тут же сказал Сергей Павлович.
Судья сделала замечание. Карина, дрожа, продолжила. Она рассказала всё. Про то, как с ней связалась Галина Петровна, зная о ее старых отношениях с Димой. Как предложила «легкие деньги» за формальный брак. Как они придумали историю с беременностью для давления. И как Галина Петровна сама организовала получение фальшивой справки, когда поняла, что я не сдаюсь.
— А вы знали, что справка была ненастоящей? — спросил ее Сергей Павлович.
—Да. Галина Петровна хвасталась, что «всех купит». Она говорила, что главное — запугать Алину, а суд пожалеет больную старуху.
Тут уже не выдержал Максим. Он вскочил, крича:
—Она все врет! Ее подкупили! Это сговор!
Дима тоже поднялся,сжимая кулаки, но судебный пристав шагнул к нему, и он сел.
Карина, закончив, расплакалась. Но это были не театральные слезы, а слезы настоящего унижения и страха. Ее увел пристав.
Финальным аккордом стала моя речь. Судья спросила, хочу ли я что-то добавить. Я встала. Ноги больше не дрожали.
—Да, хочу. Я не буду говорить о законах. О них уже все сказал мой адвокат. Я хочу сказать о доме. Эта квартира — не просто квадратные метры. Это последнее, что осталось у меня от бабушки, которая вырастила меня. Это стены, которые помнят ее голос, ее запах пирогов. Это пол, по которому я делала первые шаги, когда приезжала к ней на лето. Максим знал это. Он знал, как я дорожу этим местом. И он использовал мою любовь, мою доверчивость и… да, мою любовь к нему, чтобы отнять это. Он не просто обманул меня с документами. Он обманул меня как человека. Он впустил в мой дом свою семью, чтобы они топтали мою память и мою жизнь. Они думали, что я слабая. Что заплачу и уйду. Но этот дом — последнее, что у меня есть. И за него я буду бороться до конца. Не потому, что я жадная. А потому, что если я отступлю сейчас, то предам память бабушки и предам саму себя. Спасибо.
Я села. В зале была тишина. Даже судья на секунду опустила глаза к бумагам, прежде чем объявить перерыв для вынесения решения.
Решение оглашали через час. Судья, монотонно зачитывая резолютивную часть, признала соглашение о совместной собственности недействительным, как заключенное под влиянием обмана со стороны Максима Орлова. Признала право собственности на всю квартиру за мной. Во встречных исковых требованиях Орловым отказала. Также суд постановил направить материалы в отношении Галины Петровны и фигурирующего врача в следственные органы для проверки на предмет подлога документов.
Когда судья произнесла последние слова, я не почувствовала бурной радости. Только огромную, всепоглощающую усталость и опустошение. Я выиграла битву, но война с болью и предательством только начиналась.
Орловы молча, не глядя ни на кого, покинули зал. Галина Петровна шла, опираясь на Максима, но теперь это была не больная старушка, а сломленная, злая старуха. Ее театр закрылся.
Сергей Павлович тяжело вздохнул и похлопал меня по плечу.
—Все, Алина. Поздравляю. Дом ваш. Теперь можно и выдохнуть.
Оля, ждавшая в коридоре, бросилась обнимать меня. Я обняла ее в ответ, уткнувшись лицом в ее плечо. И только тут, в безопасном кругу, позволила себе тихо заплакать. Не от горя, а от долгожданного, выстраданного облегчения.
Мой дом был спасен. Но я понимала, что человек, которого я любила и которому доверяла, умер для меня много месяцев назад. И теперь мне предстояло научиться жить в этом доме одной, стерев с его стен не только пыль, но и призраки прошлого.
Прошло полгода. Шесть месяцев, которые вместили в себя целую вечность. После суда наступила странная, зыбкая тишина. Не та, что была после их первого визита, полная шока и страха, а тихая, чистая пустота, которую предстояло заполнить заново.
Первым делом я сменила все замки. Не только в входной двери, но и в почтовом ящике. Звонок в домофон больше не заставлял меня вздрагивать. Я позволила себе это время — просто молчать, приходить с работы, варить чай и сидеть у окна, глядя на тот самый двор, где когда-то сигналил Максим. Боль утихала медленно, день за днем, превращаясь из острого ножа в глухую, но уже терпимую тяжесть в груди. Я выиграла войну, но поле боя было опустошено.
Орловы попытались подать апелляцию. Но Сергей Павлович, получив исполнительный лист, лишь усмехнулся: «Пусть тратят деньги на госпошлину. У них нет ни единого нового аргумента». Апелляцию оставили без удовлетворения. Дело о подлоге медицинской справки было возбуждено и медленно катилось по инстанциям. Галину Петровну, по словам Сергея Павловича, несколько раз вызывали на допросы. Ее ординаторша-посредница была уволена. Говорили, что сама Галина Петровна серьезно сдала, теперь у нее и вправду начались проблемы с давлением — на этот раз настоящие, от нервного истощения. Ирония судьбы, о которой я не могла ни радоваться, ни печалиться. Максим, как выяснилось, был уволен с хорошей должности — его работодателю не понравилась судебная история, попавшая в сводки. Он уехал в другой город, по слухам, к какому-то дальнему родственнику. Дима исчез из поля зрения. Карина, как и обещала, пропала. Оля как-то сказала, что видела ее старый аккаунт удаленным. Возможно, она уехала вместе с Димой. Возможно, одна. Мне было все равно.
Через два месяца я созрела для первого решительного шага. Я заказала ремонт. Не капитальный, а косметический, но кардинальный. Я выбрала новые обои — светлые, песочного оттенка, с едва заметным узором. Это были не те обои, что мы выбирали с Максимом, споря до хрипоты. Эти выбирала я одна, по велению сердца. Я перекрасила потолок. Отдала в химчистку тот самый диван, на котором сидела Карина, и кресло, где восседала Галина Петровна. Но самым символичным действием стала работа с паркетом.
Мастер, пришедший делать локальную реставрацию, долго смотрел на черную полосу от чемодана и на несколько глубоких царапин рядом — следы, оставленные, вероятно, ножками стула во время одного из их «визитов».
—Это сложно вывести, — сказал он. — Лучше заменить несколько плашек.
—Давайте заменим, — согласилась я. — Все испорченные. И отшлифуйте и покройте лаком все остальное, чтобы было единое полотно.
Когда он ушел, я несколько дней ходила по полу, покрытому защитной пленкой. А потом, в один из выходных, пленку сняли. Я вошла в гостиную босиком. Паркет сиял ровным, теплым, медовым светом. Следов не было. Совсем. Ни царапин, ни черной полосы. Пол был чистым и новым, но при этом оставался тем самым паркетом, что помнил шаги моей бабушки. Я просто стерла с него все следы вторжения. И в этот момент поняла, что начинаю прощать себя. Прощать ту доверчивую, наивную женщину, которой я была. Она не была глупой. Она была любящей. И в этом не было ее вины.
Я медленно возвращала себе пространство. Выбросила его старые тапочки, которые так и валялись в прихожей. Отнесла на благотворительность его вещи, которые он не забрал. Освободила шкаф. Каждый выброшенный или отданный предмет был маленькой победой, возвращением территории.
В один из таких вечеров, когда я уже могла спокойно смотреть на наше с ним совместное фото (я убрала его в коробку с другими архивными снимками, не выкинула, но и не выставляла), раздался звонок от Оли.
— Слушай, героиня, чего дома киснешь? Выходи в люди. Я тут познакомилась с одним адекватным мужчиной. Не чета твоему экс-гаду. Умен, с юмором, и, представляешь, юрист. Не такой, как твой волк-одиночка Сергей Павлович, а корпоративный, но душа, кажется, живая. Познакомлю?
Я слушала ее восторженную речь, смотря в окно на зажигающиеся огни. Раньше бы подобное предложение вызвало тоску или раздражение. Сейчас я чувствовала лишь легкую усталость и… любопытство.
—Оль, спасибо. Ты — мой ангел-хранитель. Но знаешь, я, кажется, сначала хочу сама с собой познакомиться заново. Я столько лет была «Алиной и Максимом», потом «Алиной, которую предали», потом «Алиной, которая выиграла суд». А кто я сейчас, одна, в этой чистой квартире — я еще не совсем поняла. Дай мне немного времени просто побыть собой. А там… посмотрим.
Оля на другом конце провода засмеялась.
—Боже, как ты заумно заговорила. Ладно, не тороплю. Значит, сначала свидание с самой собой. Только смотри, не разочаруйся. Ты, по-моему, классная.
Мы договорились встретиться в воскресенье просто так, без мужчин, чтобы съесть пиццу и посмотреть глупую комедию.
После звонка я допила чай и подошла к книжной полке. Среди прочего там теперь лежал диплом об окончании краткосрочных курсов по основам права, которые я записалась посещать по совету Сергея Павловича. «Чтобы вас больше никогда не могли обвести вокруг пальца», — сказал он. Это было мое новое оружие — знание.
Я прошла по квартире, выключая свет. В прихожей, прежде чем лечь спать, я на минуту задержалась, положив ладонь на прохладную поверхность новой двери. Я вспомнила тот первый звонок домофона, ту фразу, которая обрушила мой мир: «Я новая жена Максима». Это казалось теперь сном из другой жизни.
Но это была не чужая жизнь. Это была моя история. История предательства, страха, борьбы и победы. Не громкой и славной, а тихой, выстраданной и потому — настоящей.
Я повернула ключ, проверяя замок. Тихо щелкнул ригель, надежно запирая меня внутри. Моя крепость. Моя территория. Моя жизнь.
И ключ от нее теперь был только у меня.
