Когда я впервые пришла знакомиться с будущей свекровью
Я знала, что встреча не будет лёгкой. Дмитрий, мой тогда ещё жених, предупреждал: «Мама… особенная. Она много чего ожидает от невестки». Но я не ожидала такого.
Субботним утром, одетая в строгий бежевый костюм — не слишком пафосно, но и не как «простая девчонка с окраины», — я позвонила в дверь панельной пятиэтажки на окраине города. Стены в подъезде были покрыты пятнами, а запах жареного лука и дешёвого одеколона витал в воздухе. Всё кричало: «Простая жизнь. Простые люди». Но то, что случилось за следующие два часа, осталось у меня в памяти на всю жизнь.
Дверь открыла женщина лет пятидесяти с крашеными в чёрный волосами, собранными в тугой пучок, и макияжем, будто сошедшим с обложки глянца 1985 года. На ней был халат цвета «забытой фуксии», под которым угадывались домашние брюки и тапочки с помпонами.
Вы кто? — спросила она, не улыбаясь.
Здравствуйте, я — Яна, невеста Дмитрия, — ответила я спокойно, протягивая букет белых роз.
Она бросила взгляд на цветы, словно они были испачканы грязью, и отошла в сторону, не сказав ни «проходите», ни «спасибо».
Квартира внутри оказалась странной: дешёвая мебель из ИКЕА соседствовала с золочёными рамами для портретов (все — её сын), бархатными подушками и фарфоровыми статуэтками, собранными, видимо, из всякого «распродажного» магазина. На стене висела вышитая картина: «Семья — это свято». Ирония.
Садись, — бросила она, указывая на диван, обтянутый плюшем. — Чай будешь?
С удовольствием, — ответила я, садясь аккуратно, не касаясь спинки — на всякий случай.
Чай подали в фарфоровых чашках с трещинами, но блюдца были вычурными, с позолотой. Уже тогда я поняла: всё это — спектакль. Театр, поставленный для меня одной.
Так, — начала она, усаживаясь напротив с чашкой в руке и взглядом, оценивающим, как у продавца на рынке. — Дмитрий сказал, ты из… какого там района? С окраины?
С юга, — ответила я. — Родители жили в частном доме. Мама — учительница, папа — инженер.
Она фыркнула.
Инженер… А у меня муж сварщик. Потомственный. И сын тоже пошел по стопам. Так что ты должна понимать: он — глава будущей семьи. А ты — его опора. И украшение. Ты, конечно, понимаешь, что от жены требуется?
Я медленно отхлебнула чай. Он был крепким, с лимоном и… сахаром. Три ложки, не меньше. Но я сдержалась.
Нет, — честно ответила. — Объясните, пожалуйста.
Она откинулась на спинку кресла, будто получила долгожданную возможность продемонстрировать своё величие.
Во-первых, светские манеры. Ты должна уметь вести себя на любом приёме. Уметь поддержать разговор с начальником, с его женой, с коллегами мужа. Никаких «ой, я не знаю», «не помню», «я не разбираюсь». Ты — лицо семьи.
Поняла, — кивнула я.
Во-вторых, три языка. Английский — обязательный. Немецкий — желательно. Французский — для блеска. Дмитрий будет расти по карьерной лестнице, а ты должна сопровождать его. Не могу же я сама ехать на все эти встречи!
Я чуть не поперхнулась. Сварщик. Карьерная лестница. Три языка.
И в-третьих, — продолжала она, гордо выпятив подбородок, — фортепиано. Каждая уважающая себя женщина должна уметь играть. Или петь. Или и то, и другое. Это культура. Это воспитание. Это… статус.
Я молчала. Пила чай. Смотрела на неё. И в голове складывались кусочки мозаики.
У самой восемь классов за плечами. Панелька. Сын-сварщик. И требования уровня «жена посла». Это было не просто несоответствие — это была болезнь. Болезнь, рождённая завышенными амбициями и глубоким чувством собственной неполноценности.
Вы знаете, — наконец сказала я, поставив чашку на блюдце с тихим звоном, я всё это время думала: зачем вы это делаете? Зачем требуете от меня невозможного? Пока не поняла одну простую вещь.
Она нахмурилась.
Какую?
Вы боитесь, — произнесла я спокойно, почти ласково. — Боитесь, что ваш сын найдёт женщину умнее вас. Культурнее вас. Образованнее вас. И тогда он перестанет слушать вас. Перестанет нуждаться в вас. Вы потеряете контроль. А это для вас — конец света.
Её лицо побледнело. Губы задрожали.
Ты… ты что несёшь?!
Я всё сказала, — продолжила я, не повышая голоса. — Вы требуете от меня светских манер, хотя сами не знаете, как держать вилку справа. Требуете трёх языков, хотя в школе, судя по всему, еле вытянули на тройку по русскому. И фортепиано? В этой квартире нет даже подержанного синтезатора. А если бы был — вы бы на нём готовили борщ, чтобы не пылью покрывался.
Она резко вскочила.
Как ты смеешь?!
Очень просто, — ответила я, не вставая. — Я — человек, а не кукла для ваших фантазий. И ваш сын — не князь, а хороший, честный парень, который не понимает, что вы превратили его в кумира только потому, что боитесь одиночества.
Она опустилась обратно на стул, как будто её ударили.
Я… я всё для него! Всю жизнь! — прошептала она.
Да, вы жертвовали, — согласилась я. — Но жертвы без любви — это манипуляции. А Дмитрий — взрослый мужчина. Он сам выберет, с кем быть. И если вы будете пытаться превратить его жену в вашу тень, он уйдёт. А вы останетесь одна. С фарфоровыми статуэтками и вышивкой «Семья — это свято».
Тишина.
За окном лаяла собака. В подъезде кто-то громко хлопнул дверью. А она сидела, глядя в пол, и в её глазах мелькало что-то новое. Не злость. Не обида. А… страх. Тот самый, о котором я говорила.
Ты… ты действительно любишь его? — неуверенно спросила она.
Больше, чем вы думаете, — ответила я. — Но не настолько, чтобы стать вашей служанкой.
Она вздохнула, провела ладонью по лицу.
Я просто… не хочу, чтобы он страдал. Как я страдала.
Тогда перестаньте делать то, что причиняет страдания ему, — мягко сказала я. И мне.
Она кивнула. Медленно. Неуверенно. Но это был первый настоящий жест — без театра, без маски.
Когда я уходила, она не проводила до двери. Но на пороге сказала:
Приходи… ещё. Без цветов. Просто приходи.
Я улыбнулась.
Обязательно.
Прошёл год. Дмитрий и я поженились. Свекровь больше не требует, чтобы я говорила на трёх языках. Но однажды, когда мы сидели за чаем, она неожиданно спросила:
А ты умеешь играть на чём-нибудь?
На гитаре, — ответила я.
А… фортепиано?
Нет. Но могу научиться. Если захочу.
Она кивнула, помолчала, потом встала и открыла шкаф в коридоре. Достала оттуда пыльный синтезатор — купленный, как выяснилось, ещё в девяностых, на рассрочку.
Возьми, — сказала. — Пусть будет у вас.
Я посмотрела на неё. Она не смотрела в глаза. Но я поняла: это была её капитуляция. И одновременно — подарок.
С тех пор мы не лучшие подруги. Но мы — семья. Настоящая. Где нет масок. Где есть чай. И правда. Иногда горькая. Но — правда.
А Дмитрий? Он счастлив. Потому что две самые важные женщины в его жизни перестали воевать. И начали — слушать друг друга.
Иногда, когда я играю на том самом синтезаторе простенькую мелодию, свекровь тихо подпевает из кухни. И в эти моменты я понимаю: даже самые непримиримые стены можно разрушить — не криком, не обидами, а спокойной, честной правдой. Той, что заставляет съезжать со стула… и начинать заново.
