Владимир стоял у окна зала ожидания и смотрел на взлетную полосу. В руках — старая дорожная сумка, та самая, с которой ездил на заработки тридцать лет назад. Тогда внутри лежали инструменты. Сейчас — конверты с деньгами. Вся его жизнь, проданная за два месяца: квартира, мастерская, инструмент. Дочь Люба просила наличными. «Так удобнее, папа, мы сразу оформим дом на всех».
До посадки оставалось сорок минут. Владимир представил, как выйдет из самолета, как Люба обнимет его, как внук Максим потянется на руки. Семь лет он их видел только по видеосвязи. Семь лет она звала: «Переезжай, папа, у нас тут тепло, море, мы открываем кафе, без твоих рук не справимся».
Телефон завибрировал.
Сообщение от Любы. Владимир улыбнулся — наверное, пишет, что ждет. Провел пальцем по экрану.
«Слушай, этот балласт уже в порту. Скажи ему, что у нас проблемы с жильем, пусть сдаст билет и катится обратно. Главное — деньги пусть переведет как-нибудь, а сам нам не нужен тут. Я от его правильности просто с ума схожу».
Владимир прочитал раз. Потом еще. Буквы не менялись. Он посмотрел на имя отправителя — Люба. Посмотрел на текст. Сообщение предназначалось мужу. Она ошиблась чатом.
Балласт.
Он сел на пластиковое кресло, сжимая сумку. В ушах звенело. Люди вокруг смеялись, таскали чемоданы, обнимались. А он сидел и смотрел в экран, на эти восемь строчек, которые перечеркнули всё.
Через пять минут телефон снова завибрировал. Люба: «Папа, ты уже в самолете? Мы ждем! Максим весь день спрашивает про дедушку».
Владимир не ответил. Встал, подошел к стойке регистрации, протянул билет.
— Хочу сдать.
Девушка за стойкой подняла глаза.
— Возврат оформить?
— Нет. Другой рейс. Сегодня. Только не на юг.
Калининград. Он выбрал этот город, потому что жена когда-то мечтала здесь пожить. «Если бы всё начать заново, я бы хотела просыпаться у моря». Она ушла из жизни три года назад. Не дождалась юга, внуков, нового дома. Не дождалась его решения.
Владимир снял угол у женщины на окраине — тесная комната, старый диван, общая кухня. Хозяйка Нина Степановна не задавала вопросов. Только спросила, надолго ли. Он пожал плечами. Она кивнула, принесла одеяло.
Первую неделю он почти не выходил. Лежал на диване, смотрел в потолок. Телефон разрывался — звонила Люба, потом муж, потом снова она. Он не брал трубку. На пятый день пришло сообщение: «Папа, что случилось? Ты где? Мы волнуемся!»
Он посмотрел на экран долго, потом написал: «Передумал». И выключил телефон. На следующий день купил новую симку, а старую выбросил в урну возле автовокзала.
Через знакомого Нины Степановны он нашел домик за городом. Хозяин, мужик лет пятидесяти, провел его внутри. Крыша текла, полы скрипели, веранда покосилась.
— Да он почти мертвый, — хозяин развел руками. — Но если руки есть, можно поднять.
Владимир прошелся по комнатам. Провел ладонью по стене. Дерево старое, но крепкое. Просто забытое.
— Беру.
Он работал каждый день. Менял доски на веранде, укреплял стропила, латал крышу. Руки делали всё сами — сорок лет в мебельном цеху не прошли даром. К октябрю дом стал похож на жилой. Соседка Вера Михайловна иногда заходила с пирогами. Однажды спросила:
— Ты что, совсем один?
— Совсем.
Она кивнула. Больше не спрашивала.
Владимир делал мебель на заказ. Немного, для души. Столы, скамейки, полки. Работал в сарае, который превратил в мастерскую. Однажды вырезал маленькую лошадку — такую же он делал для Любы, когда ей было пять. Она тогда таскала её везде, не расставалась даже в кроватку ложила. Владимир поставил лошадку на полку в мастерской. Смотрел на неё иногда. Не жалел, нет. Просто вспоминал, какой она была тогда.
Через восемь месяцев его нашли.
Вера Михайловна постучала вечером, лицо встревоженное.
— Там к тебе приехали. Говорят, родня.
Владимир вышел на крыльцо. У калитки стояли Люба и её муж Кирилл. Дочь похудела, лицо осунулось, волосы собраны кое-как. Кирилл в дешевой куртке, взгляд злой.
— Папа! — голос у Любы сорвался сразу, без приветствий. — Ты хоть понимаешь, что натворил?
Владимир молчал. Стоял на верхней ступеньке, держался за перила.
— Мы тебя полгода ищем! — Кирилл шагнул к калитке. — У тебя телефон не отвечает, ты пропал как в воду канул!
— Я не пропадал. Я уехал.
— Ты обязан был приехать! — Люба шла к крыльцу, Кирилл за ней. — Ты обещал! У нас долги, кафе закрылось, нам помощь нужна, а ты тут!..
— Балласт, — тихо сказал Владимир.
Люба замерла.
— Что?
— Ты писала мужу. Что я балласт. Что вам нужны только деньги, а я сам — нет.
Лицо у дочери побелело. Кирилл отвернулся, засунул руки в карманы.
— Папа, я не то хотела сказать… Я просто на нервах была, мы тогда ругались с Кириллом, я не про тебя…
— Ты отправила мне. По ошибке. Но текст-то не ошибка.
— Господи, ну сколько можно! — Люба топнула ногой. — Я оговорилась! Ты же взрослый человек, неужели не понимаешь!
— Понимаю. Я тебе не нужен. Нужны деньги. Так и было всегда, просто я не видел.
— Мы семья! — закричала она. — Ты отец! Ты обязан нам помогать!
— Обязан был. — Владимир спустился на нижнюю ступеньку. — До того момента, как прочитал, что я балласт. После этого никому ничего не обязан.
— У нас ребенок! — Люба схватила его за рукав. — Максим, твой внук! Ему семь лет, он тебя ждал!
— Где он сейчас?
Она помолчала.
— Дома. С няней. Мы не могли его тащить в эту даль.
— Значит, не так сильно он меня ждал.
Кирилл шагнул вперед, голос низкий, злой:
— Слушай, старик, мы по-хорошему приехали. Ты продал квартиру, взял деньги, которые должны были пойти на наше общее дело. Мы имеем право на эту сумму.
— Какое право? — Владимир выпрямился. — Юридическое? Моральное?
— Человеческое!
— Человеческое право кончилось в тот момент, когда вы меня назвали балластом. Я вам ничего не должен. Уезжайте.
Люба заплакала. Не тихо, а навзрыд, закрыв лицо руками. Владимир смотрел на неё и не чувствовал ничего. Раньше он бы бросился обнимать, успокаивать, отдал бы всё. Сейчас просто стоял.
— Ты нас бросаешь, — прошептала она сквозь слезы. — Родную дочь. Ты чудовище.
— Это ты меня бросила. Ещё до того, как я успел приехать.
Кирилл развернулся, пошел к машине такси. Люба стояла, смотрела на отца, ждала, что он остановит, позовет. Владимир молчал. Она сжала губы, вытерла лицо рукавом и пошла следом.
Машина завелась, развернулась, уехала. Владимир сел на ступеньки крыльца. Вера Михайловна вышла из дома, села рядом.
— Тяжело?
— Нет. Странно, но нет.
Через неделю он поехал к нотариусу. Оформил завещание на Веру Михайловну. Она долго отказывалась, говорила, что у него дочь, что это неправильно. Владимир просто попросил не спорить.
— Ты рядом, когда трудно. Этого достаточно.
Прошло три года. Владимир живет в своем доме, делает мебель на заказ. По утрам ходит к заливу, смотрит на воду. Вспоминает жену, жалеет, что не переехал сюда раньше, вместе с ней. Иногда думает о Любе. Интересно, как она там. Жалеет ли. Но узнавать не хочет.
Однажды он взял с полки деревянную лошадку, которую вырезал три года назад. Долго держал в руках. Потом вынес во двор и сжег в печке. Смотрел, как огонь съедает дерево. Пепел развеял над грядками.
Той Любы, для которой он резал игрушки, больше нет. Может, и не было никогда. Просто он не хотел видеть.
Карма — штука простая. Ты отталкиваешь человека, когда он идет к тебе с открытым сердцем — и потом всю жизнь идешь к нему сам. Только дверь уже закрыта. И открывать никто не будет.
