Эта история о том, как тихая библиотекарша Полина решила, что скука страшнее смерти, и вышла замуж за человека, который носил опасность, как дорогой одеколон. О том, как ломаются хребты судьбы, как золото превращается в пепел, и как на руинах одной жизни можно, сжав зубы, построить другую — пусть кривую, но свою.
***
Я почувствовала запах его парфюма — терпкий, с нотками табака и чего-то металлического — еще до того, как увидела его лицо. Это было в читальном зале, где обычно пахло только пылью и стариковской тоской.
Он стоял у стойки, барабаня пальцами по лакированному дереву. Глеб. Тогда я еще не знала, что это имя станет моим проклятием.
— Девушка, вы уснули? — его голос был низким, царапающим. — Я просил подшивку газет за девяносто восьмой год.
Я подняла глаза. Наглый взгляд, шрам над бровью, костюм, который стоил больше, чем весь наш библиотечный фонд.
— У нас обед, — соврала я, просто чтобы увидеть, как сузятся его зрачки.
— Обед у тебя будет, когда я разрешу, — он перегнулся через стойку, и я отшатнулась. — Неси газеты, мышь.
— Я не мышь, — огрызнулась я, чувствуя, как краснеют щеки. — А вы — хам. И читательский билет покажите.
— Хам? — он рассмеялся, и в этом смехе было что-то пугающее. — Мне нравится. Вечером жду у выхода. Поедем ужинать.
— Еще чего!
— Не придешь — сожгу твою богадельню, — он подмигнул, но глаза оставались ледяными.
Вечером я вышла, кутаясь в старое пальто. Шел мокрый снег, превращая город в грязное месиво. Черный джип стоял прямо на тротуаре, перегородив проход. Стекло опустилось.
— Садись. Или мне выйти и запихнуть тебя силой?
— Вы сумасшедший? Я сейчас полицию вызову!
— Вызывай. Мой брат там начальник оперов. Садись, Полина. Я знаю, как тебя зовут. Я все про тебя знаю. Скучно тебе, Полина. Мама больная, зарплата копеечная, а по ночам ты в подушку воешь.
Я села. Не потому что испугалась. А потому что он был прав.
В ресторане он заказал всё самое дорогое, даже не спросив меня.
— Ешь, — приказал Глеб, наливая мне вино. — Ты когда последний раз мясо видела? В супе из пакетика?
— Не смей меня унижать, — я сжала вилку так, что побелели костяшки. — Если у тебя есть деньги, это не значит, что ты хозяин жизни.
— Именно это и значит, глупая, — он наклонился ближе. — Деньги — это свобода. А ты — рабыня. Но ты красивая рабыня. Я тебя выкуплю.
— Я не продаюсь.
— Все продаются. Вопрос цены. Замуж за меня пойдешь?
Я поперхнулась вином.
— Ты бредишь. Мы знакомы три часа.
— И что? Я вижу, ты с характером. Мне такая и нужна. Чтобы не ныла, когда меня дома не будет. А меня часто не будет.
— Бандит? — тихо спросила я.
— Предприниматель, — ухмыльнулся он. — Рискованный бизнес. Ну так что? Соглашайся, Полина. Или возвращайся в свою пыль.
Я посмотрела на него. На его хищный профиль, на дорогие часы. И представила свою квартиру: ободранные обои, запах лекарств, вечное безденежье.
— Пойду, — выдохнула я.
***
Мама не пришла на свадьбу. Она сказала, что лучше ляжет в гроб, чем увидит меня рядом с «уголовником». Глеб только пожал плечами.
— Баба с возу. Меньше нытья.
Мы переехали в огромную квартиру в новостройке. Стены были еще голые, пахло бетоном и деньгами. Глеб завалил меня подарками. Шубы, кольца, платья, в которых некуда было ходить.
Но счастье было странным. Он мог исчезнуть на неделю. Телефон молчал. Я сходила с ума, бродя по пустым комнатам.
Однажды он вернулся под утро. Рубашка в крови, костяшки сбиты.
— Что случилось?! — я бросилась к нему.
— Не лезь! — он отшвырнул меня к стене. — Воды дай. И водки.
— Глеб, тебе нужен врач!
— Я сказал — водки! — заорал он так, что зазвенела посуда в шкафу. — Ты тупая? Я сам себе врач.
Я принесла. Он пил молча, глядя в одну точку. Потом посмотрел на меня. В глазах была такая тоска, что мне стало страшно.
— Полина… Если меня закроют…
— Замолчи! — я зажала уши. — Не говори так!
— Слушай меня! — он схватил меня за запястья. — Если закроют, или если… совсем. В гараже, в старых колесах… Поняла?
— Что в колесах?
— Не тупи. Найдешь.
Через месяц я поняла, что беременна. Глеб воспринял новость без радости.
— Не вовремя, — буркнул он, глядя в окно. — Сейчас вообще не время плодиться.
— Это наш ребенок! — я заплакала. — Как ты можешь?
— А так! Ты думаешь, мне легко? Меня обложили со всех сторон! Конкуренты, менты… А тут ты со своим пузом.
— Я сделаю аборт, — крикнула я, желая сделать ему больно.
Он развернулся и ударил кулаком в стену, в сантиметре от моего лица. Штукатурка посыпалась мне на волосы.
— Только попробуй. Рожаешь. Если пацан — назовем Ильей.
Илья родился, когда Глеба не было в городе. Он приехал через три дня, пьяный и злой. Посмотрел на сверток.
— Мелкий какой-то. Точно мой?
— Пошел вон, — прошипела я. — Убирайся.
— Ишь ты, львица, — он криво ухмыльнулся и бросил на кровать пачку долларов. — Купи ему коляску. Самую дорогую.
***
Илье исполнился год, когда за Глебом пришли. Это было банально и страшно. Раннее утро, звонок, люди в масках, лицом в пол.
— Глеб! — кричала я, прижимая к себе сына.
— Молчи, дура! — рявкнул один из оперов. — Сиди тихо.
Глеба вывели в наручниках. Он даже не обернулся. Только бросил короткое:
— Адвокату звони.
Потом были суды. Бесконечные, выматывающие. Адвокат, скользкий тип с бегающими глазами, тянул деньги, но ничего не обещал.
— Статья тяжелая, Полина Сергеевна. Мошенничество в особо крупных, организация преступного сообщества. Лет семь дадут. Минимум.
— У нас ребенок! — умоляла я.
— У всех дети, — равнодушно отвечал он.
Дали восемь.
Первое свидание в СИЗО я помню плохо. Стекло, трубка телефона, запах хлорки. Глеб похудел, побрился налысо. Взгляд стал колючим, чужим.
— Как ты? — спросила я, глотая слезы.
— Как на курорте, — огрызнулся он. — Че ты ноешь? Жрачку привезла?
— Привезла. И сигареты.
— Мало. Надо греть зону, Полина. Деньги нужны. Продай машину.
— А на чем я буду Илью возить? В поликлинику, в садик?
— На трамвае покатаешься! — он ударил кулаком по стеклу. — Мне тут выживать надо! Ты на свободе, тебе легко. Продавай всё!
Я вышла оттуда, чувствуя себя оплеванной. Но машину продала. И шубы. И золото.
Мама умерла через год после его посадки. Тихо, во сне. Я осталась одна с ребенком и мужем-зеком, который требовал все больше и больше.
— Мам, а где папа? — спрашивал трехлетний Илья, глядя на фото.
— Папа… в экспедиции. Он полярник.
— Герой?
— Дурак твой папа, Илюша. Просто дурак.
***
Годы шли тягуче, как остывшая смола. Я научилась жить без денег. Научилась хамить в очередях. Научилась собирать передачки: конфеты без оберток, чай, пересыпанный в прозрачные пакеты.
Я работала на трех работах. Переводила тексты по ночам, днем мыла полы в офисе, вечером сидела с чужими детьми. Руки огрубели, взгляд потух.
Илья рос копией отца. Тот же упрямый подбородок, тот же жесткий взгляд исподлобья.
— Я подрался, — заявил он в первом классе.
— Зачем?
— Они сказали, что мой папа зек.
— А ты?
— А я дал Петрову в нос. Папа не зек. Папа в командировке. Ты же сама сказала.
Я села перед ним на корточки.
— Илюша… Папа вернется. Скоро.
Глеб вышел по УДО через шесть лет. Я ждала его у ворот колонии. Постаревшая, в дешевом пуховике.
Он вышел, щурясь от солнца. Зубов не хватало, кожа серая. Обнял меня, но я почувствовала только холод.
— Ну, здравствуй, жена. Ждала?
— Ждала.
— Вижу, что не рада.
— Я устала, Глеб. Просто устала.
Дома он долго мылся, потом сидел на кухне, курил одну за одной.
— Илья где?
— В школе.
— Большой уже… Квартира какая-то убогая стала. Где плазма?
— Продала. Тебе на адвоката.
— Плохо старалась, раз такую мелочь не сберегла.
— Ты… — я задохнулась от обиды. — Я шесть лет жилы рвала! Таскала тебе сумки! А ты…
— Закрой рот! — он привычно замахнулся, но не ударил. — Я вернулся. Теперь все будет по-другому. Я свое возьму.
***
«По-другому» не стало. Стало хуже. Глеб не хотел работать.
— Я? Грузчиком? Или таксистом? Ты в своем уме, Полина? Я — авторитетный человек.
— Ты — бывший зек! — кричала я. — У нас долги за коммуналку! Илье куртку купить не на что!
— Я решу вопрос.
Он снова начал исчезать. Снова появились странные друзья — угрюмые мужики в кожанках, шепоты на кухне, запах перегара.
Однажды он принес деньги. Много. Бросил пачку на стол.
— На. Купи себе тряпки. А то ходишь как чучело.
— Откуда это? Опять криминал? Глеб, я не выдержу второго срока!
— Не каркай! Это бизнес. Легальный. Почти.
Мы купили новую мебель, Илье — компьютер. Вроде бы жизнь налаживалась. Но я видела, как он дергается от каждого звонка. Как спит с открытыми глазами.
— Нам надо уехать, — сказал он однажды ночью. — В другой город. Или страну.
— Куда? Зачем?
— Затем! Хвост за мной. Серьезные люди. Я перешел дорогу не тем.
— Кому?
— Тебе лучше не знать. Собирай вещи. Завтра выезжаем.
Мы не успели.
Утром в дверь позвонили. Глеб побелел.
— Не открывай.
— Там полиция?
— Хуже.
Он метнулся к окну. Девятый этаж.
— Полина… Слушай меня. Гараж. Колеса. Запомнила?
— Глеб, что происходит?!
Дверь начали выламывать. Глеб посмотрел на меня. В первый раз за все годы я увидела в его глазах не злость, а страх. И… любовь?
— Прости, Полька. Не получилось у нас сказки.
Дверь рухнула. В квартиру ворвались люди. Не в форме. В спортивных костюмах.
— Где бабки, Глеб? — спросил старший, поигрывая битой.
— Нету. Менты забрали.
— Врешь.
Удар. Глеб упал. Я закричала, закрывая собой Илью, который выбежал из комнаты.
— Не трогайте!
— Уберите бабу с пацаном.
Меня заперли в ванной. Я слышала звуки ударов, хрипы Глеба, грохот мебели. Илья выл, прижимаясь ко мне.
— Тихо, сынок, тихо…
Потом все стихло. Хлопнула дверь.
Я вышла. Квартира была разгромлена. Глеб лежал посреди гостиной. Голова была неестественно повернута.
Сердце не билось.
***
Похороны были тихими. Пришли пара его старых «коллег», постояли, покурили, бросили по горсти земли и уехали.
Я осталась одна. Без денег, в разгромленной квартире, с сыном-подростком, который замкнулся в себе.
Полиция дело закрыла быстро. «Бытовые разборки». Следователь, уставший мужик лет сорока, смотрел на меня с жалостью.
— Скажите спасибо, что сами живы остались, Полина Сергеевна.
— Спасибо, — мертво ответила я.
Через неделю, когда есть стало совсем нечего, я вспомнила. «Гараж. Колеса».
Гараж был в старом кооперативе на окраине. Глеб не появлялся там годами. Я нашла ключ в его старой куртке.
Ржавые ворота поддались с трудом. Внутри пахло бензином и сыростью. Стояла старая «Волга», которую он когда-то хотел реставрировать, но бросил. Горы хлама.
Я начала перебирать колеса, сваленные в углу. Одно, второе, третье… Пусто.
— Врал… Даже перед смертью врал, — я пнула покрышку и заплакала, сползая по стене.
И тут мой взгляд упал на запаску, прикрученную к стене. Она выглядела новее остальных.
Я сняла ее. Тяжелая. Разбортовала с помощью монтировки, ломая ногти, сдирая кожу.
Внутри, обмотанные скотчем, лежали пакеты.
Деньги. Доллары. Много. И бархатный мешочек. Я развязала шнурок. Алмазы. Необработанные, похожие на мутные стекляшки, но я знала, что это они.
— Вот тебе и наследство, Илюша, — прошептала я.
Домой я шла, прижимая грязный рюкзак к груди. Мне казалось, что каждый прохожий знает, что у меня там.
Ночью я не спала. Куда это деть? Если те бандиты узнают…
Утром я позвонила тому следователю. Вадиму.
— Мне нужно с вами встретиться. Не в кабинете.
Он приехал к моему подъезду.
— Что случилось, Полина? Вспомнили лицо убийцы?
— Нет. Я нашла… кое-что. Мне нужна помощь. И защита.
Я показала ему рюкзак. Вадим присвистнул.
— Вы понимаете, что это вещдок? Или общак? За это убивают.
— Я половину отдам государству. Или вам. Мне все равно. Мне нужно легализовать остальное. Ради сына.
Вадим долго смотрел на меня.
— Мне не надо. Я честный мент, как ни смешно это звучит. Но помочь могу. Есть программа защиты свидетелей. Сдадим это как находку, оформим… Сложно будет, но попробуем.
***
Прошел год.
Мы жили в другом городе. На юге. Здесь море пахло солью и йодом, а не гнилью, как дома. У нас была новая фамилия. У Ильи — новая школа и новые друзья, которые не знали, кто его отец.
Я купила небольшую квартиру с видом на бухту. Деньги, которые удалось сохранить после всех процедур, позволили открыть маленькую кофейню.
Вадим приезжал к нам раз в месяц. Сначала «по долгу службы», проверять, как мы устроились. Потом — просто так.
— Тебе идет загар, — сказал он, сидя на моей террасе и щурясь от солнца.
— Спасибо. Ты устал?
— Как собака. Опять висяки, опять трупы. Хочу уволиться.
— Увольняйся. Бариста мне нужен.
Он рассмеялся. Искренне, открыто.
— А возьмешь? Я только растворимый умею.
— Научу.
Илья вышел на террасу, жуя яблоко. Он вытянулся, загорел. Глаза отца, но без той волчьей тоски.
— Дядя Вадим, пойдете в футбол играть?
— Пойду, — Вадим встал, потянулся. — Только дай пять минут, кофе допью.
Он посмотрел на меня.
— Полина… Ты все еще его любишь?
Я посмотрела на море. На чайку, которая боролась с ветром.
— Я любила не его. А того, кем он мог стать, но не стал. Я любила свою иллюзию. А Глеб… Глеб был просто уроком. Жестоким, дорогим уроком.
— А теперь? Урок окончен?
Я накрыла его руку своей. Ладонь у него была теплая, шершавая и надежная.
— Окончен. Перемена, Вадим. Большая перемена.
Он улыбнулся и сжал мои пальцы.
— Тогда пошли в футбол. Вратарем будешь?
— Буду, — засмеялась я. — Я теперь все могу. Даже на воротах стоять.
Вечером мы сидели втроем, смотрели на закат. Красное солнце тонуло в воде. Я знала, что прошлое никуда не денется. Оно будет приходить во снах, стучать в висках. Но теперь у меня было будущее. И оно пахло не дорогой кожей и порохом, а кофе, морем и спокойствием.
И это было самое дорогое, что я когда-либо имела.
Илья растет копией отца, но с другим финалом. Верите ли вы, что смена обстановки и «правильный» отчим (Вадим) способны полностью стереть генетику хищника, или тень Глеба всё равно проявится в сыне, когда придет время первых серьезных решений?
