— Всё! Собирай манатки и проваливай вместе со своей мамашей! — я швырнула на стол папку с документами так, что кружка подпрыгнула. — Это развод. И точка.
— Лен, ты чего взбесилась? — Игорь попятился, лицо как мел.
— Взбесилась? — я захохотала, и от этого смеха у него дёрнулся глаз. — Твоя мать только что на весь подъезд орала, что я «бесплодная корова, которая внуков дать не может»!
— Ну мало ли что спьяну брякнула…
— Спьяну?! После трёх выки.дышей, Игорь! После трёх детских мог.илок, которых даже нет!
Кухня затрещала от тишины. Где-то капал кран — кап, кап, кап — отсчитывая секунды нашего брака.
Восемь лет назад я была дурой в белом платье. Сирота, мечтающая о семье. Игорь казался принцем — цветы, обещания, «мы будем счастливы». На свадьбе его родня жрала салаты и перешёптывалась: «Ну и невеста, ни кожи, ни рожи, ни приданого».
Свекровь Валентина Петровна с порога расставила точки:
— Временная ты здесь, поняла? Мой Игорёк достоин лучшего.
«Лучшее» в её понимании — это Светка Петрова с тремя подбородками, но зато дочь завгара.
Первый год я старалась. Борщ варила по её рецепту — «фу, водичка». Полы мыла по её методе — «грязь развела». Рубашки гладила по её науке — «криворукая».
— Мам, ну хватит Лену долбать, — мямлил Игорь.
— А что я такого сказала? Учу дуру жизни!
Дура. Это при моих двух красных дипломах и защищённой диссертации. Но для свекрови я была никем — девкой из детдома, которая «окрутила» её золотого мальчика.
Первая беременность — как праздник. Я летала, скупала пинетки, читала имена святцев. Валентина Петровна присмирела — внук же идёт! На третьем месяце скрутило так, что выла белугой. Кровь, больница, пустота внутри.
— Сама виновата! — свекровь тыкала в меня пальцем прямо в реанимации. — Нечего было по работам шастать! Нормальные бабы дома сидят!
Игорь молчал. Жал плечами. Отводил глаза.
Вторая попытка через год. Уволилась к чертям, легла пластом, берегла каждый вздох. Свекровь переехала «помогать». Это был филиал ада на земле.
— Борщ опять как помои! Полы как в хлеву! Даже залететь нормально не можешь!
— Мам, ну не говори так, — бубнил Игорь в телевизор.
На пятом месяце опять скорая. Опять кровь. Опять пустота.
— Порченая ты! — шипела свекровь. — Бог детей не даёт таким!
Третья беременность была последней надеждой. Я глотала гормоны, лежала на сохранении, молилась всем богам. Валентина Петровна названивала:
— Лежишь, тунеядка? Я в твои годы уже троих выносила и в поле работала!
Седьмой месяц. Схватки. Кровотечение. Маленький комочек в прозрачном кувезе. Мишенька. Два часа прожил.
После выписки я застала свекровь с соседкой Райкой на моей кухне:
— Да что с этой бесплодной коровы взять! — Валентина Петровна хлебала мой чай из моей чашки. — Игорёк ещё молодой, найдёт нормальную бабу. А эта пусть подыхает со своими книжками!
Внутри что-то лопнуло. Как струна. Как последняя нить.
Я молча прошла в спальню. Достала документы на квартиру — бабушкино наследство, моё единственное. Собрала шмотки Игоря в мусорные пакеты — трусы к носкам, рубашки к портянкам.
— Какого хр.ена? — он вломился вечером.
— Пошёл вон. И мамашу забери.
— Лен, ты охр.енела?
— Нет, прозрела. Восемь лет ты позволял ей меня унижать. Молчал, когда она называла меня бесплодной коровой. Ни разу — слышишь, сука? — ни разу не защитил!
— Она же мать…
— А я кто? Подстилка?
Валентина Петровна влетела как фурия:
— Что за вопли? Совсем охамела?
— Вон отсюда! Оба! Живо!
— Игорь, ты слышишь? Эта шавка нас выгоняет!
— Мам, давай успокоимся…
— Полицию вызову, — я схватила телефон. — Квартира моя, вы тут никто!
— Да я тебя из дерьма вытащила! — взвизгнула свекровь.
— Вы? Меня? — я расхохоталась. — Да я вас обоих кормила! Твой сыночек получает тридцатку, а я — сто двадцать на переводах! Жрали за мой счёт восемь лет!
Тишина. Игорь сдулся. Свекровь хватала воздух ртом.
— Пятнадцать минут. Потом вызываю ментов.
Они ушли через двадцать. Валентина Петровна плевалась проклятиями, Игорь волок пакеты и скулил:
— Лен, давай поговорим…
Я захлопнула дверь. Выдохнула. Впервые за восемь лет вздохнула полной грудью.
Неделю Игорь бомбил звонками. Слал сообщения: «Прости», «Вернись», «Мать больше не появится».
Через месяц приперся с розами. Небритый, вонючий, жалкий.
— Лен, я понял всё. Прости дурака.
— Где живёшь?
— У матери пока…
Я захлопнула дверь прямо перед его носом. Розы пусть ей в зад.ницу засунет.
Через три месяца столкнулись в магазине. Свекровь демонстративно отвернулась. Игорь смотрел как побитый пёс.
— Как ты?
— Чудесно. Психолог, новый проект, отпуск в Таиланде.
— Одна?
— А тебе какое дело?
Через полгода — сообщение от Райки: «Игорёк твой совсем спился. Валентина Петровна невесту ищет, да только все сбегают!»
Удалила, не дочитав.
Через год предложение из Берлина. Крутой проект, оклад в евро, служебная квартира. Согласилась за секунду.
В Шереметьево встретила ту же Райку:
— Леночка! Правильно, что валишь! Игорь-то совсем пропал. Живёт с мамашей, та его пилит день и ночь. Светку Петрову привела — так та через неделю сбежала!
Мне было насрать с высокой колокольни.
Берлин. Дождь. Новая жизнь. Без «бесплодная корова», без «порченая», без предательского молчания.
Через полтора года — Маркус. Историк, профессор, два взрослых сына. Не давил, не торопил, просто был.
— Я не могу иметь детей, — призналась сразу.
— Und? — пожал плечами. — У меня двое. Я хочу тебя, а не инкубатор.
Расписались тихо. Его мать прилетела из Мюнхена:
— Danke, что делаешь моего мальчика счастливым!
Никаких упрёков. Никаких сравнений. Просто семья.
А потом — бабах! Плановый осмотр:
— Фрау Штайн, вы беременны. Десять недель.
Я рыдала прямо в кабинете. Маркус носил на руках. Его мать переехала помогать, варила бульоны, вязала носочки:
— Отдыхай, милая. Ты столько пережила.
Эмма родилась в срок. Орущая, требовательная, прекрасная.
Фото в сетях — первое за три года. Через час сообщение от Игоря:
«Поздравляю. Я всё ещё люблю тебя. Мать умерла год назад, рак. Я свободен. Может, попробуем снова? Я изменился, клянусь.»
Скрин отправила Марку. Он расхохотался:
— Серьёзно? После всего? Какой идиот!
— Не идиот. Просто человек, который слишком поздно понял, что мамина юбка — это не броня, а петля.
Удалила переписку. Заблокировала везде.
Райка потом писала, что Игорь приезжал к моей квартире. Стоял под окнами. Квартиранты вызвали полицию.
А я кормила дочь грудью в берлинской квартире, пока Маркус читал лекцию студентам по скайпу, а его мать на кухне пекла штрудель.
Некоторые люди не меняются. Они просто теряют тех, кто готов был их терпеть.
Некоторые мосты нужно не просто сжигать. Их нужно взрывать к чертовой матери, чтобы даже пепла не осталось.
Потому что жизнь слишком коротка, чтобы тратить её на тех, для кого ты — пустое место.
А дочери я расскажу: если мужчина не защитил тебя от своей матери — беги. Беги без оглядки. Потому что он не мужчина. Он — мамин сынок в мужском теле.
И это не лечится.
Проверено на себе.
