Когда я увидела документы на кухонном столе, сначала подумала — что-то с коммунальными платежами. Анечка всегда была аккуратной, все бумаги раскладывала по папочкам. Но это были не квитанции.
— Аня, что это? — спросила я, держа в руках свидетельство о праве собственности.
Дочь не подняла глаз от телефона:
— Мама, нам нужно поговорить.
У меня похолодело в груди. За тридцать семь лет материнства я научилась различать интонации Ани. Эта — была самой страшной. Холодной. Деловой.
— Слушаю тебя.
— Мы с Игорем оформили квартиру на меня. Временно.
Временно. Это слово повисло в воздухе, как приговор.
— Как временно, Анечка? Это наша квартира. Твоего папы и моя.
— Была, мама. Теперь по документам — моя.
Игорь вышел из ванной, услышав наш разговор. Мой зять — высокий, спортивный, с вечно недовольным лицом. С того дня, как он появился в нашей семье, я чувствовала себя лишней в собственном доме.
— Валентина Петровна, не драматизируйте, — сказал он, вытирая руки полотенцем. — У меня серьёзные кредитные обязательства. Банк может арестовать имущество. Мы просто защищаем квартиру.
— От кого защищаете? — голос мой дрожал.
— От кредиторов, естественно.
Аня наконец отложила телефон:
— Мама, ты же не против помочь семье? Это формальность. Ничего не изменится.
Но я видела её глаза. В них не было тепла, которым она смотрела на меня всю жизнь. Были расчёт и холодная решимость.
— А если я не соглашусь?
Игорь усмехнулся:
— Уже поздно не соглашаться. Документы оформлены. Вы подписывали доверенность на Анну, помните?
Помню. Подписывала в больнице, когда лежала с сердечным приступом. Аня сказала — для оформления льгот. Я доверяла ей больше себя.
— Значит, вы меня обманули?
— Мы тебя спасли, — резко ответила дочь. — Игорь прав. Его бизнес под угрозой. А ты что предлагаешь — лишить нас крыши над головой?
— Анечка, это мой дом. Здесь умер твой отец. Здесь ты делала первые шаги.
— Не надо сентиментов, — отмахнулся Игорь. — Жизнь — это не сказка. В сказках не бывает кредиторов и исполнительных листов.
Я опустилась на стул. Ноги не держали. Сорок лет назад мы с Петей купили эту однушку в новостройке. Жили впроголодь, копили на каждый гвоздь. Пете не дожил до пенсии — сердце не выдержало. А я думала, что хоть дом останется. Хоть что-то останется.
— И что теперь будет? — прошептала я.
— А что изменится? — пожала плечами Аня. — Живи, как жила. Просто собственник теперь я.
Но я уже чувствовала — всё изменилось. В голосе дочери появились нотки покровительственного снисхождения. Как будто я стала просительницей в собственном доме.
Игорь включил телевизор, демонстративно завершая разговор. Аня вернулась к телефону. А я сидела на кухне, которую обустраивала тридцать лет, и понимала — моя жизнь только что рухнула.
Первую неделю я старалась делать вид, что ничего не произошло. Готовила завтраки, убирала, улыбалась. Но атмосфера в доме изменилась кардинально.
— Мам, а можешь не включать телевизор так громко? — говорила Аня таким тоном, будто делала замечание непослушному ребёнку.
— Валентина Петровна, вы не могли бы ужинать пораньше? Нам нужна кухня, — добавлял Игорь.
Каждая их фраза напоминала мне новый статус. Я больше не хозяйка. Я — постоялица.
Через две недели всё стало ещё хуже. Однажды вечером Игорь зашёл ко мне в комнату без стука:
— Валентина Петровна, нам нужно серьёзно поговорить.
— Что случилось?
— Ничего не случилось. Просто мы с Аней решили — пора вам подумать о переезде.
У меня перехватило дыхание:
— Куда переезде?
— Ну, не знаю. Снимите что-нибудь. Или к сестре поедете. У вас же есть сестра в Туле?
— Игорь, это мой дом!
— Был вашим, — он говорил спокойно, почти ласково. — Понимаете, нам тесно. Мы хотим детей. А тут… Сами понимаете.
Я не понимала. Не понимала, как дочь, которую я выкормила грудью, воспитывала одна после смерти мужа, могла спокойно сидеть в соседней комнате, пока её муж выгоняет меня из собственного дома.
— А что говорит Аня?
— Аня согласна. Это наше общее решение.
В тот момент дочь зашла в комнату:
— Мама, не устраивай сцен. Мы же не на улицу тебя выгоняем. Просто пора становиться самостоятельной.
— Самостоятельной? В шестьдесят два года?
— Ну и что? Моя подруга в пятьдесят восемь новую жизнь начала. Переехала к морю, йогой занимается.
Йогой! Я всю жизнь проработала на заводе, получаю пенсию двенадцать тысяч, а дочь предлагает мне заняться йогой у моря!
— Анечка, я не понимаю, что происходит. Мы же семья!
— Именно поэтому я и прошу тебя понять нас, — в её голосе появилась знакомая стальная нотка. — Игорю нужно восстанавливать бизнес. Нам нужно пространство. А ты… ты просто мешаешь.
Мешаю. Я мешаю собственной дочери.
На следующий день я пошла к юристу. Молодой парень выслушал мою историю и покачал головой:
— Валентина Петровна, ситуация сложная, но не безнадёжная. У вас есть право пожизненного пользования жильём. Но придётся доказывать в суде, что переоформление было осуществлено с нарушениями.
— А какие шансы?
— Если докажем, что вас ввели в заблуждение относительно цели доверенности — неплохие.
Вечером Аня устроила мне настоящий скандал:
— Ты к адвокату ходила? Против родной дочери?
— А ты родная дочь? Родная дочь так поступает?
— Я пытаюсь спасти семью! А ты думаешь только о себе!
— О себе? Я всю жизнь думала только о тебе! Кто тебя в школу водил? Кто сидел с тобой ночами, когда болела? Кто отдавал последние деньги на твои институт?
— Хватит! — заорала Аня. — Хватит мне это припоминать! Я тебе ничего не должна!
Эти слова ударили больнее пощёчины. Ничего не должна. Сорок лет любви, заботы, бессонных ночей — и она мне ничего не должна.
Суд назначили на вторник. Я не спала всю ночь, репетируя свою речь. Что сказать? Как объяснить судье, что чувствует мать, которую предала собственная дочь?
В здание суда мы пришли одновременно. Аня — в строгом костюме, с новой стрижкой. Игорь — при галстуке, с папкой документов. Они выглядели успешными, уверенными. А я — пенсионерка в старом пальто, цепляющаяся за последнюю надежду.
— Мам, ещё не поздно всё прекратить, — тихо сказала Аня в коридоре. — Зачем тебе этот позор?
— Позор? — переспросила я. — Позор — защищать свой дом?
— Позор — судиться с дочерью из-за денег.
Но это было не из-за денег. Это было из-за предательства, которое я никак не могла принять.
Судья — женщина средних лет — внимательно изучала документы. Сначала слово дали адвокату Ани:
— Ваша честь, моя подзащитная действовала исключительно в интересах семьи. Переоформление квартиры было необходимо для защиты от кредиторов. Истица при этом сохраняет право проживания.
— Но не пожизненного, — уточнил судья.
— Совершенно верно. Анна Петровна готова предоставить матери время на поиск альтернативного жилья.
Игорь встал:
— Ваша честь, моя тёща — человек пенсионного возраста, но вполне дееспособный. Почему она должна быть обузой для молодой семьи? У нас планы на детей, карьеру…
— То есть вы считаете тёщу обузой? — судья подняла бровь.
— Я считаю, что каждый должен жить своей жизнью. Мы не обязаны содержать пожилых родственников.
Я слушала и не верила своим ушам. Содержать? Кто кого содержит? Я плачу за коммуналку, покупаю продукты, готовлю им ужины!
Аня взяла слово:
— Ваша честь, я люблю маму. Но она не понимает современных реалий. У нас серьёзные финансовые проблемы. Кредиты, бизнес мужа под угрозой. Мы не можем рисковать квартирой.
— А рисковать отношениями с матерью можете? — спросила судья.
— Это… это вынужденная мера. Временная.
Временная. Опять это слово.
— Истица, вы желаете дать показания?
Я встала. Ноги дрожали. В зале стояла тишина.
— Ваша честь, я… Я не знаю, с чего начать.
Посмотрела на Аню. Она отвернулась.
— Я родила дочь в девятнадцать лет. Отец ушёл, когда ей было три года. Я поднимала её одна. Работала на двух работах, чтобы она ни в чём не нуждалась. Когда она болела воспалением лёгких, я сидела у её кровати две недели, не отходя. Когда поступала в институт, я продала мамины золотые серьги, чтобы заплатить за подготовительные курсы.
Голос мой окреп:
— Эту квартиру мы с покойным мужем покупали по кирпичику. Жили впроголодь, но мечтали оставить дочери хоть что-то. Когда Петя умер, я думала — хорошо, что есть Аня. Не буду одинокой старухой.
Я глянула на дочь. Она всё ещё не смотрела в мою сторону.
— Знаете, что самое страшное? Не то, что меня хотят выгнать из дома. Самое страшное — предательство. И не чужих людей. Своих.
В зале было так тихо, что слышно было, как тикают настенные часы.
— Я доверила дочери доверенность, потому что она — моя кровь. Я думала, она защитит меня, когда я стану беспомощной. А она… она первой решила от меня избавиться.
Судья кивнула:
— Продолжайте.
— Игорь говорит, что я — обуза. Может быть. Но это мой дом. Здесь я прожила сорок лет. Здесь умер мой муж. Здесь родились все мои воспоминания.
— Я не прошу у дочери денег. Не требую содержания. Прошу только одного — не лишайте меня права жить в собственном доме. Даже если это будет стоить мне отношений с Аней.
Я села. Руки тряслись. Аня впервые за всё время суда посмотрела на меня. В её глазах мелькнуло что-то… раскаяние? Или просто раздражение?
Игорь нервно теребил ручку. Адвокат что-то быстро записывал в блокнот.
Судья объявила перерыв. В коридоре Аня подошла ко мне:
— Зачем ты всё это рассказывала? Хотела меня опозорить?
— Я рассказала правду.
— Правду? А правда в том, что ты эгоистка! Ты думаешь только о себе!
— Аня, я думала о тебе тридцать семь лет. Может, пора подумать о себе?
— Поздно начинать!
Игорь встал рядом с женой:
— Валентина Петровна, после таких речей о примирении говорить не приходится. Если выиграете суд — живите. Но семьи у вас больше нет.
Когда судья вернулась, приговор оказался неожиданно быстрым:
— Суд признаёт переоформление квартиры недействительным в части лишения истицы права пожизненного проживания. За истицей сохраняется право пользования жильём до конца жизни. При этом право собственности остаётся за ответчицей — Анной Петровной.
Соломоново решение. Квартира — Анина, но жить в ней могу и я.
— Решение суда окончательно?
— Подлежит обжалованию в течение месяца.
Аня резко встала:
— Мама, поздравляю. Ты добилась своего. Но больше я тебе не дочь.
— Анечка…
— Ничего не хочу слышать!
Они ушли, не оглядываясь. А я сидела в опустевшем зале и понимала — я выиграла суд, но проиграла дочь.
Домой ехала в автобусе. За окном проплывал знакомый город. Тот же, где я родилась, выросла, полюбила, рожала, хоронила мужа. Только теперь в нём не было Ани.
Квартира встретила тишиной. На кухонном столе лежала записка: «Забираем свои вещи завтра. Ключи оставлю у соседки».
Я заварила чай, села в кресло Пети. Включила телевизор — тот самый, который теперь могу смотреть так громко, как захочу.
Вечером позвонила моя подруга Нина:
— Ну как? Выиграла?
— Выиграла.
— А что такой голос невесёлый?
— Знаешь, Нинуль, а я впервые в жизни поставила себя на первое место.
— И как ощущения?
Я задумалась. Больно? Да. Страшно? Да. Но ещё… свободно. Впервые за тридцать семь лет я не думала о том, что подумает Аня, не оглядывалась на её реакцию.
— Знаешь что… Хорошие ощущения.
На следующий день Аня действительно приехала за вещами. Я вышла погулять, чтобы не мешать. Когда вернулась, квартира казалась пустой. Но не чужой. Снова моей.
Ключи соседка передала без комментариев. Только сочувственно посмотрела.
Прошёл месяц. Аня так и не позвонила. Я не звонила тоже. Гордость? Обида? Или просто понимание, что некоторые мосты, когда сгорают, не восстанавливаются.
Зато я научилась жить для себя. Записалась на курсы компьютерной грамотности. Завела кота — рыжего, наглого, который спит на Петином кресле и не спрашивает разрешения. Начала встречаться с одноклассниками.
Иногда, засыпая, я думаю об Ане. Интересно, жалеет ли она? Или считает, что поступила правильно? Но это уже не мои проблемы. У меня есть дом, кот, новые планы.
И впервые за много лет — есть я сама.
Материнская любовь не должна означать самоуничтожение. Это я поняла в шестьдесят два года. Поздно? Может быть. Но лучше поздно, чем никогда.
