— Моя мать переезжает к нам навсегда, а Кирилл лишается комнаты ради неё.
Максим сказал это как бы в обязанности за ужином. Жевал, не поднимая глаз. Дарья замерла с вилкой на полпути ко рту.
— Что ты сказал?
— Ты слышала. Валентина Ивановна перенесла гипертонический криз. Врачи не рекомендуют оставлять её одну. Переедет в Кириллову комнату. Он перейдёт на диван к Олесе.
— Максим, там пять квадратных метров, он подросток…
— Он не мой сын, Дарья.
Кирилл сидел напротив, уставившись в тарелку. Шестнадцать лет, узкие плечи. Под столом тихо посапывала Найда — рыжая дворняга, которую он выкормил из шприца семь лет назад.
— А собака? — спросила Дарья.
— Найду пристроим. У матери астма.
Кирилл встал. Стул скрипнул. Вышел молча. Найда поплелась за ним.
— У твоей сестры Ольги квартира больше, детей меньше. Почему не к ней?
— У Ольги суточный график. Ей некогда.
— А мне, значит, удобно сиделкой работать?
Максим поднял глаза. Холодные, жёсткие.
— Ты диспетчер. День через три дома. Или забыла, что я тебя с чужим ребёнком взял? Думаешь, это легко было?
Дарья медленно встала и вышла на балкон. Руки тряслись.
Ночью позвонила Ольга.
— Слушай меня внимательно, — голос сухой, как наждак. — Мать после больницы. Ей нужен уход. Максим тебя спас когда-то, теперь твоя очередь отдавать долг.
— Какой долг, Ольга?
— Он взял тебя разведённой. С ребёнком на шее. Ты думаешь, это бесплатно?
— Ольга, я рожала вашей племяннице в муках. Врачи говорили, не выношу. Помнишь, что твоя мать тогда сказала? «Не родишь — выгонит. Приворот слабеет».
— Не выдумывай.
— Она говорила это в коридоре роддома. И у проходной моей работы стояла, называла меня разведёнкой с грузом. Двенадцать лет.
Ольга фыркнула.
— Значит, были причины. Она чувствовала, какая ты неблагодарная.
Дарья положила трубку.
Максим вернулся за полночь. Пах табаком и перегаром. Швырнул куртку на стул.
— Где был?
— У матери. В её квартире. Думал.
— И что надумал?
— Что ты эгоистка. Мать больна, а ты думаешь только о своём выкормыше и дворняге.
Дарья встала. Подошла вплотную.
— Повтори про выкормыша.
— Дарья, не начинай.
— Повтори. При Кирилле. Зайдём к нему, и ты ему в лицо скажешь.
Максим отвернулся, пошёл в ванную.
Утром Дарья вошла к сыну. Кирилл сидел на полу, складывал вещи в коробки. Найда лежала рядом.
— Ты что делаешь?
— Освобождаю комнату. Максим сказал, бабушка приедет послезавтра.
— Кирилл, подожди.
Он поднял голос.
— Мама, не надо. Я всё понял. Я тут лишний. Всегда был. Просто раньше не говорили вслух.
— Ты не лишний. Никогда.
— Тогда почему меня выселяют ради неё? Она меня терпеть не могла, а я должен отдать ей комнату и собаку?
Дарья обняла сына за плечи.
— Никуда ты не переедешь. И Найда остаётся. Я разберусь.
Она позвонила Валентине Ивановне сама.
— Валентина Ивановна, это Дарья. Вы не переедете к нам. Вам наймут сиделку. Или Ольга возьмёт к себе.
— Это ещё почему?
— Кирилл не отдаст комнату. И собака останется.
Валентина Ивановна хмыкнула.
— Значит, ты Максимом командуешь? Я знала, что ты его загнала под каблук.
— Двенадцать лет назад вы орали у проходной моей работы, что я разведёнка с грузом. В роддоме шептали, что если не рожу, Максим бросит. Вы никогда меня не любили. И теперь хотите, чтобы я отдала комнату своего сына? Забудьте.
— Я больна!
— Больны многие. Но это не повод ломать жизнь детей.
— Максим с тобой после этого разведётся.
— Если он со мной разведётся из-за того, что я защищаю ребёнка, значит, мне с ним не по пути.
Дарья положила трубку.
Максим вернулся через час. Лицо мрачное.
— Мать звонила. Сказала, ты ей нагрубила.
— Не нагрубила. Сказала правду.
— Какую?
— Что она не переедет. И Кирилл остаётся в комнате.
Максим сел напротив.
— Я глава семьи, я решаю.
— Нет. Мы семья, а не монархия.
— Моя мать больна!
— Твоей матери можно нанять сиделку.
— Она так не говорила тех слов!
— Говорила. При свидетелях. Спроси у моей коллеги Татьяны.
Дарья наклонилась вперёд.
— Слушай меня. Если ты выгонишь Кирилла из комнаты, я подам на развод. Заберу Олесю и уйду. Это не шантаж. Это решение.
— Ты не уйдёшь. Тебе некуда.
— Найду куда. Но жить в доме, где моего сына унижают, не буду.
Она встала и вышла.
Ночью Максим не вернулся. Дарья не звонила. Уложила Олесю, проверила уроки у Кирилла, легла. В три часа хлопнула дверь. Максим прошёл на кухню, потом зашёл в спальню. Сел на край кровати.
— Я был у матери. Сидел в её квартире. Думал.
Дарья молчала.
— Она позвонила после твоего разговора. Плакала. Я приехал, стал расспрашивать. И она… призналась.
— В чём?
— Что действительно говорила тебе всё это. У проходной, в роддоме. Сказала, делала ради моего блага. Что ты была неподходящей. А потом добавила: «Всё равно Дарья тебе не ровня, зачем извиняться перед ней?»
Максим потёр лицо.
— Я сказал, что она не переедет. Что найду сиделку или оплачу пансионат. Но Кирилла трогать не дам.
— Она что ответила?
— Назвала предателем. Сказала, что лишает наследства.
Он взял руку Дарьи.
— Прости. Я был слеп. Думал, делаю правильно. Не подумал, что Кирилл пострадает. Что ты пострадаешь.
— Ты назвал его выкормышем.
— Я был пьян. Это не оправдание, но я не думал так. Кирилл хороший парень.
— Этого мало, Максим.
— Знаю. Я поговорю с ним. Извинюсь.
Он встал.
— Найда остаётся. Комната остаётся. Завтра найду сиделку.
Утром Максим зашёл к Кириллу. Дарья стояла в коридоре.
— Можно?
— Заходи.
— Я хотел извиниться. За вчерашнее. За всё. Был не прав.
Пауза.
— Ладно.
— Комната остаётся твоей. Найда тоже. Бабушка не переедет.
— Понял.
Голос Кирилла стал жёстче:
— Максим, я не выкормыш. Я сын своего отца. Пусть он ушёл, но я его сын. И мамин сын. Ты можешь меня не любить, но унижать не надо.
— Не хотел. Прости.
— Хорошо.
Максим вышел. Лицо серое. Прошёл на кухню, набрал чей-то номер.
Через три дня он нашёл сиделку. Женщина с медицинским образованием согласилась приходить дважды в день. Ольга возмутилась, что дорого, но Максим отрезал:
— Тогда забирай мать к себе.
Ольга замолчала.
Валентина Ивановна приняла условия без восторга. Звонила Максиму, плакала, но он стоял насмерть.
Однажды она позвонила Дарье.
— Ты отобрала у меня сына.
— Нет. Вы отобрали сына сами, когда унижали его жену двенадцать лет.
— Я хотела ему лучшего.
— Лучшее решал он сам, а не вы.
— Я умру одна.
— У вас есть сиделка, дочь Ольга, внучка Олеся. И сын приезжает дважды в неделю. Но управлять его жизнью вы больше не будете. Смиритесь.
Валентина Ивановна положила трубку. Больше не звонила.
Через месяц Кирилл подошёл к Дарье на кухне.
— Мам, спасибо.
— За что?
— За то, что не отдала комнату.
— Я бы не отдала её никогда.
Он помолчал.
— Максим извинился. По-нормальному.
— И ты?
— Принял. Но он не отец мне. Просто муж мамы, который иногда ведёт себя по-человечески.
Дарья кивнула. Не стала убеждать полюбить Максима. Некоторые вещи не склеиваются.
— Достаточно, что вы уважаете друг друга.
— Ага.
Он похлопал её по плечу. Найда потрусила следом.
Вечером Максим сидел на диване. Олеся спала. Кирилл делал уроки. Дарья села рядом. Он взял её руку.
— Мать больше не звонит с претензиями. Смирилась.
— Или затаилась.
— Может быть. Но это её выбор. Я сделал всё, что мог.
Дарья посмотрела на него. Максим постарел за месяц. Седина на висках, морщины у глаз. Но в глазах не было той слепой уверенности, что он всегда прав.
— Ты изменился.
— Пришлось. Иначе потерял бы вас.
Дарья встала, подошла к окну. Внизу во дворе гуляли соседские дети. Горели фонари. Обычный вечер.
Она думала о том, что могла всё потерять. Если бы промолчала. Если бы согласилась. Если бы испугалась.
Но она не промолчала. Не согласилась. Не испугалась.
И теперь её сын спал в своей комнате. Его собака дышала ровно у кровати. А она не чувствовала себя обязанной кому-то за право на собственную жизнь.
На кухне зазвенела посуда — Кирилл пошёл пить чай. Найда цокала когтями по полу. Максим включил телевизор.
Обычный вечер. Обычная семья.
Но теперь — на её условиях.
