Снег в этот вечер падал густыми, тяжелыми хлопьями, словно пытаясь укрыть город от предновогодней суеты и спрятать подальше человеческие пороки. В салоне черного внедорожника пахло дорогой кожей и едва уловимым ароматом Олиных духов.
Ольга нервно теребила застежку на сумочке. Ей тридцать пять, она ведущий технолог на крупном пищевом производстве, у нее в подчинении полсотни человек, но перед поездкой к свекрови она каждый раз чувствовала себя школьницей, не выучившей урок.
— Оль, расслабься, — Роман, ее муж, вел машину уверенно, одной рукой придерживая руль. Его голос, всегда спокойный и чуть властный, действовал отрезвляюще. — Мы заедем, поздравим, посидим два часа и уедем. Я же обещал.
— Ром, я просто хочу, чтобы все прошло по-человечески, — вздохнула Оля. — Я подарки выбирала неделю. Старалась каждому угодить.
Роман криво усмехнулся, глядя на дорогу:
— Моей родне угодить невозможно. Ты для них — красная тряпка. Умная, красивая, успешная. А главное — ты «отняла» у них ресурс. Меня.
Оля промолчала. Она знала, что он прав. В семье Романа царил культ «бедной родственности». Там любили страдать, жаловаться на судьбу и ненавидели тех, кто пытался эту судьбу изменить.
Поднимаясь на третий этаж хрущевки, Оля несла пакеты с подарками. В них было вложено не только полторы сотни тысяч рублей, но и её искреннее желание купить мир в семье.
Дверь открыла Галина Петровна, свекровь. Маленькая, юркая женщина с бегающими глазами. Она всегда казалась жертвой обстоятельств, но Оля давно заметила: именно такие «жертвы» чаще всего и дирижируют домашними тиранами.
— Ой, явились, не запылились! — раздался из глубины квартиры зычный голос Верки, старшей сестры Романа. — А мы уж думали, вы побрезгуете к простым людям за стол садиться!
В прихожей пахло жареным луком, дешевым майонезом и застарелой пылью. Верка, старшая сестра Романа выплыла в коридор, вытирая руки о передник. Она была полной противоположностью Романа: рыхлая, с перманентно недовольным лицом и цепким взглядом, который сразу начал сканировать Олин наряд.
— Шуба-то новая? — вместо «здрасьте» спросила Верка, щупая мех. — Ну конечно. А матери на лекарства денег вечно нет.
— Вера, прекрати, — спокойно, но жестко оборвал её Роман, проходя в квартиру. — Маме я перевел деньги позавчера. И тебе на ремонт стиральной машины тоже.
Верка фыркнула и ушла на кухню. Галина Петровна засуетилась вокруг сына, помогая снять пальто, а Олю словно не заметила. Оля привычно повесила шубу сама.
За столом уже сидели Денис, муж Верки — тихий, со всем согласный мужичок, который оживлялся только при виде запотевшего графина, и их дочь Людочка, студентка, единственная в этой семье, кто смотрел на Олю с уважением, а не с завистью.
Ужин шел по накатанной колее. Верка солировала.
— Вот цены, конечно, озвереть можно! — вещала она, накладывая себе третью порцию оливье. — Яйца золотые стали. Это вам хорошо, буржуям, вы на цены не смотрите. А нам, простым работягам, хоть в петлю лезь.
Оля молча резала мясо. Она знала это правило: молчи, иначе будешь виновата. Психологи называют это «треугольником Карпмана», где роли Жертвы, Преследователя и Спасателя постоянно меняются. Верка была классическим Преследователем, маскирующимся под Жертву обстоятельств.
— Оля, а что ты салатик не кушаешь? — елейно спросила Галина Петровна. — Небось, брезгуешь нашей стряпней? У вас-то по ресторанам привычнее.
— Спасибо, Галина Петровна, очень вкусно, просто я не голодна, — вежливо ответила Оля.
— Фигуру бережет, — хмыкнула Верка с набитым ртом. — Чтобы мужиков чужих цеплять. А то Ромка-то на работе целыми днями, а она небось хвостом крутит.
В комнате повисла тишина. Оля почувствовала, как к горлу подступает ком. Не от обиды за себя — к хамству Верки она привыкла. Ей стало больно от того, что Галина Петровна, которой Оля в прошлом месяце оплатила лечение зубов и возила по клиникам, сейчас сидела и поддакивала, хихикая в кулачок. Это предательство слабых — самое ранящее. Слабый человек всегда примкнет к хаму, потому что боится его больше, чем уважает благодетеля.
Роман медленно положил вилку. Звук удара металла о фарфор прозвучал как выстрел.
— Еще одно слово в таком тоне, Вера, — сказал он тихо, не повышая голоса, — и ты забудешь мой номер телефона. Навсегда.
Верка поперхнулась, и замолчала. Денис испуганно втянул голову в плечи. Свекровь тут же замахала руками:
— Ой, ну что вы, что вы! Пошутили же! Ромочка, сынок, давай лучше подарки смотреть! Новый год же!
Атмосфера чуть разрядилась. Оля выдохнула. Она надеялась, что подарки сгладят углы. Она действительно старалась.
Оля достала большие, красиво упакованные коробки.
— Это тебе, Вера, — Оля протянула сестре тяжелый пакет.
Верка жадно разорвала упаковку. Внутри лежала профессиональная мультиварка-скороварка последней модели, о которой Верка ныла полгода. Вещь дорогая, статусная.
— О! Ну наконец-то, — буркнула золовка, даже не сказав «спасибо». — А то моя совсем сгорела.
Галине Петровне Оля вручила конверт (путевка в санаторий на две недели) и теплый пуховый платок ручной работы.
— Ой, спасибо, доченька, ой, уважила! — запричитала свекровь, но глаза ее уже косили в сторону внучки, Людочки.
Оля подошла к Люде.
— А это тебе, Люда. Ты говорила, что тебе для учебы нужен хороший графический планшет. Держи.
Девочка открыла коробку, и её глаза расширились. Это был дорогой, профессиональный планшет известного бренда.
— Тетя Оля! — ахнула Люда. — Это же мечта! Спасибо огромное!
И тут случилось то, чего никто не ожидал.
Верка, которая только что довольно оглаживала свою мультиварку, вдруг вытянула шею, увидев логотип на коробке дочери. В её голове мгновенно сработал калькулятор. Она знала, сколько стоит эта техника. Гораздо больше, чем её мультиварка.
Лицо Верки пошло красными пятнами. Она вскочила, опрокинув стул.
— Это что такое?! — взвизгнула она, тыча пальцем в планшет. — Ты девчонке даришь гаджет за пятьдесят тысяч, а родной сестре мужа — кастрюлю?!
— Вера, это не кастрюля, это… — начала Оля, опешив.
— Молчи! — перебила Верка. — Я все вижу! Ты специально это делаешь! Чтобы унизить меня! Перед собственной дочерью меня опускаешь! А у неё почему лучше?! Почему соплячке — всё, а мне — объедки с барского стола? Я мать! Я даже Ромку твоего нянчила, когда он маленький был!
Она схватила коробку с мультиваркой и швырнула её на пол. Пластик жалобно хрустнул.
— Забери свою подачку! Жмоты! Наворовали денег и издеваются! Мама, ты видишь? Видишь, как они нас ни во что не ставят? Людька, отдай планшет, не смей брать у них ничего!
Люда прижала подарок к груди, на глазах выступили слезы.
Галина Петровна, вместо того чтобы одернуть дочь, сразу начала ей поддакивать и возмущаться на нас: мол, зачем эти «сюрпризы», взрослым людям проще деньгами — тогда никто не будет сравнивать и сидеть с натянутой улыбкой. Она повысила голос, сказала, что мы сами создаём неловкость, а потом ещё обижаемся, если радость «не по сценарию», и добавила, что в семье надо делать по-человечески, без демонстраций.
У Оли задрожали губы. Не из-за крика, а от чудовищной несправедливости. Она вспомнила, как искала эту мультиварку, заказывала доставку, как выбирала цвет. Как надеялась, что хоть раз услышит доброе слово. Слеза, горячая и обидная, скатилась по щеке.
В этот момент Роман встал. Он не кричал. Он просто подошел к жене, обнял её за плечи и прижал к себе. Его лицо стало каменным, страшным в своем спокойствии.
— Значит так, — произнес он. В комнате стало так тихо, что было слышно, как тикают часы на стене. — Представление окончено.
Он подошел к Люде, мягко взял её за плечо:
— Подарок твой. Спрячь и пользуйся. Если мать отберет или сломает — скажешь мне. Я куплю новый, а с матерью мы будем разговаривать по-другому.
Затем он повернулся к Верке и матери.
— Я долго терпел. Я думал, мы семья. Но вы не семья. Вы — черная дыра.
— Рома, сынок, ну она же нервная… — заблеяла Галина Петровна, чувствуя, что земля уходит из-под ног.
— Нет, мама. Она не нервная. Она завистливая и неблагодарная. И ты ей потакаешь. Оля к вам со всей душой, а вы? «Кастрюля»? Отлично.
Роман подошел к разбитой мультиварке, перешагнул через неё. Потом взял со стола конверт с путевкой, который подарил матери.
— А у неё почему лучше? — передразнил он Верку ледяным тоном. — Хороший вопрос. Ответ простой: потому что Оля — человек. А вы ведете себя как паразиты.
Он разорвал конверт с путевкой пополам. Медленно. С хрустом.
Галина Петровна охнула и схватилась за сердце, на этот раз по-настоящему.
— Санаторий отменяется, — отчеканил Роман. — Ежемесячное содержание тоже. Вера, ты кричала, что тебе мало? Теперь будет ноль. Кредиты за машину Дениса платите сами. Ремонт на даче — сами.
— Ты не посмеешь! — взвизгнула Верка, но в её глазах появился животный страх. — Я сестра!
— Ты чужая женщина, которая оскорбила мою жену, — отрезал Роман. — Оля, одевайся. Мы уходим.
Оля молча вышла в прихожую. Пока она надевала сапоги, из комнаты доносились причитания свекрови и визгливые оправдания Верки, но Роман даже не обернулся. Он вышел, хлопнув дверью так, что с потолка посыпалась известка.
На улице по-прежнему шел снег. Чистый, белый, свежий.
Оля села в машину и только тут дала волю слезам. Напряжение, копившееся годами, выходило наружу.
— Прости меня, — сказал Роман, заводя мотор. — Я должен был сделать это раньше. Намного раньше.
— Мне жалко Люду, — тихо сказала Оля, вытирая глаза. — Она там пропадет с ними.
— Не пропадет, — твердо сказал муж. — Она поступит в институт, мы оплатим общежитие и заберем её оттуда. А эти… пусть учатся жить по средствам. И по совести.
Они выехали на проспект, сияющий новогодними огнями. Оля посмотрела в зеркало заднего вида: серый, унылый дом остался позади. Впервые за много лет она почувствовала не вину за то, что она «лучше», а огромное облегчение.
Есть старая истина: нельзя наполнить дырявое ведро, сколько ни лей. И иногда единственный способ сохранить себя — это перестать лить воду туда, где её не ценят, и просто уйти.
Телефон Романа звякнул. Пришло сообщение от Верки: «Ромочка, брат, прости дуру, бес попутал! Не бросай нас!».
Роман, не читая, нажал кнопку «Заблокировать». Затем взял руку Оли и поцеловал её ладонь.
— С Новым годом, любимая. Теперь он точно будет новым.
