— Ты там картошки побольше положи, Михалыч зайдет, — буркнул Сергей утром, натягивая старый свитер. — И огурцов тех, хрустящих.
Я тогда только кивнула. Мужчины в субботу в гараже — это святое. Это ритуал. Клуб по интересам, где под запах машинного масла и крепкого решаются судьбы мира. Или просто перемываются косточки женам.
Я застегнула молнию на красной термосумке. Внутри, укутанный в кухонное полотенце, стоял лоток с котлетами. Не магазинными, «бумажными», а настоящими — домашними, с лучком перекрученным, с хлебом, в молоке вымоченным. Картофельное пюре с маслом — желтое, сливочное, еще горячее.
Если бы я знала, что через двадцать минут эта сумка станет для меня тяжелее плиты, я бы, наверное, даже чаю не стала заваривать.
Осенний марафон
На улице было сыро. Ноябрь в этом году выдался никакой: снег не ложился, а сразу превращался в серую кашу. Я шла осторожно, выбирая места посуше. Сапоги новые, жалко, да и скользко. Возраст такой, что падать уже нельзя — слишком дорого обходится восстановление. А здоровье нынче роскошь.
Мы с Сергеем прожили двадцать семь лет. Нормально прожили. Не хуже других. Квартиру выплатили, сына выучили, женили. Сейчас, казалось бы, живи для себя. Я вот записалась на гимнастику для спины, Сергей увлекся рыбалкой и своей «ласточкой» — стареньким внедорожником, который он перебирал чаще, чем я перестилала постель.
Иногда мне казалось, что у нас второй медовый месяц. Спокойный такой, осенний. Без страстей, зато с уверенностью: спина прикрыта.
— Оль, ты чего такая сияющая? — окликнула меня соседка, гуляющая с внуком у подъезда.
— Да Сереже обед несу, — улыбнулась я. — Заработался он там.
— Золотая ты, Оля. Памятник тебе надо. Мой бы сухарей не допросился, если б в выходной сбежал.
Я только отмахнулась. Какой там памятник. Просто забота. Кто ему еще горячего принесет? У него же желудок слабый, чуть что — сразу изжога.
За закрытой дверью
Гаражный кооператив встретил меня тишиной и запахом прелой листвы. Ряд номер четыре. Наши ворота синие, краску я сама выбирала в прошлом году. Сергей тогда ворчал, что дорого, а потом хвастался приятелям: «Смотрите, как жена расстаралась, цвет — огонь».
Я подошла ближе. Калитка в воротах была приоткрыта. Оттуда тянуло дымом и слышался смех. Громкий, раскатистый смех моего мужа.
Я уже взялась за холодную железную ручку, хотела распахнуть дверь, крикнуть весело: «А вот и служба доставки!», но что-то меня остановило. Какая-то фраза, брошенная кем-то из приятелей.
— …ну ты даешь, Серый! А твоя-то что? Не пилит?
Я замерла. Рука так и осталась на металле.
— Да куда она денется? — голос мужа звучал лениво и самодовольно. Так говорят хозяева, обсуждая старую, но полезную в хозяйстве технику.
— Моя Олька, она, знаешь, как тот УАЗик «буханка».
В гараже загоготали.
— В смысле? — переспросил кто-то, кажется, Михалыч.
— В прямом. Расход большой, выглядит уже так себе, подвеска скрипит, зато прет как танк по любому бездорожью. Надежная, рабочая лошадь. Не жалко ее. Сломал — подлатал, и дальше поехала. Комфорта ноль, зато хозяйственная.
Я почувствовала, как румянец отлил от лица. Ноги, обутые в теплые сапоги, вдруг стали ледяными.
Правда без прикрас
— Ну ты сравнил, конечно, — хмыкнул Михалыч. — Жена все-таки.
— А что жена? — Сергей, судя по звуку, открыл банку с напитком. Пшикнуло, зашипело.
— Жена — это сервис. Постирала, приготовила, мозг не выносит, и ладно. А для души… Для души, мужики, надо «ласточку» искать. Молодую, резвую. Чтоб глаз горел. Я вот присматриваю сейчас одну… на работе в отделе кадров новенькая.
— И что, подкатывал?
— Работаем над этим. А Олька… Она привычная. Куда она на шестом десятке рыпнется? Кому она нужна-то, кроме меня? Тюнинг уже не поможет, пробег скрутить нельзя.
Смех в гараже стал громче. Они смеялись. Смеялись над моей стряпней, над моими морщинками, над моей верностью. Над тем, что я шла по слякоти двадцать минут, чтобы этот человек поел горячего.
В груди что-то оборвалось. Словно лопнула струна, на которой все держалось эти двадцать семь лет. Не было обиды. Была какая-то звонкая, ледяная пустота.
Я посмотрела на термосумку в своей руке. Она все еще хранила тепло. Котлеты с пюре. С любовью. С укропчиком. «Надежная, как трактор. Не жалко».
Из-под соседнего гаража, виляя облезлым хвостом, вылез местный пес — рыжий, с рваным ухом. Он посмотрел на меня умными, голодными глазами, втянул носом вкусный запах из сумки и тихонько заскулил.
Я перевела взгляд с двери гаража на собаку. В голове вдруг стало ясно и звонко, как в морозное утро.
— А знаешь, дружок, — прошептала я, ставя сумку на бетон. — Кажется, сегодня у тебя будет праздник.
Я решительно расстегнула молнию.
С глухим, влажным звуком первая котлета шлепнулась на кусок картона, валявшийся у ворот. За ней вторая, третья. Пюре я вытряхивала ложкой, стараясь не оставить на стенках ни грамма масла.
Пес не верил своему счастью. Он прижал уши, опасливо покосился на меня, а потом, не жуя, проглотил первый кусок. Его трясло — то ли от холода, то ли от жадности.
— Кушай, — сказала я громко. — Тебе нужнее. Ты хоть хвостом вилять умеешь.
Я специально громко хлопнула пластиковой крышкой о контейнер. В гараже стихло. Скрипнула тяжелая дверь, и на порог вывалился Сергей. Лицо красное, распаренное, в руках — надкушенный сухарик.
— Оль? Ты чего не заходишь? — он расплылся в улыбке, но глаза оставались цепкими, бегающими. — О, запах какой! Я уж думал, ты нас бросила. Михалыч, наливай, закуска прибыла!
Немая сцена
Он шагнул ко мне, протягивая руки к сумке, и только тут его взгляд упал вниз.
На грязном картоне, захлебываясь от восторга, рыжий пес доедал его обед. Говядина со свининой. Лучшее, что было в холодильнике.
Сергей замер. Его рука так и зависла в воздухе, не дотянувшись до ручки сумки. Он моргнул, потом перевел взгляд на меня, потом снова на собаку. Улыбка сползла с его лица медленно, как старая, потрескавшаяся штукатурка.
— Ты… Ты чего натворила? — голос его дрогнул, сорвался на фальцет. — Олька, ты ошалела, что ли? Это ж мясо! Это ж денег стоит!
Из глубины гаража выглянул Михалыч, за ним еще кто-то. Они таращились на пустые контейнеры в моих руках и на чавкающего пса.
Я спокойно закрыла сумку. Щелкнул замок. В тишине этот звук прозвучал сухо и окончательно.
— Мясо денег стоит, — согласилась я. Голос был ровный, почти чужой.
— А обслуживание старой техники еще дороже. Ты же сам сказал, Сережа.
Он хмурился, не понимая. В его глазах мелькнул испуг — так смотрят на привычную вещь, которая вдруг ударила током.
— Чего я сказал? Ты перегрелась?
— Про УАЗик, — я посмотрела ему прямо в переносицу. — Про то, что жрет много, а комфорта ноль. Про то, что не жалко. Я все слышала, Сереж. Каждое слово.
Снято с баланса
В гараже повисла такая тишина, что стало слышно, как вдалеке гудит трансформатор. Михалыч смущенно крякнул и спрятался обратно в тень. Сергей покраснел — густо, от шеи до корней волос.
— Да ты… Ты чего, шуток не понимаешь? — он попытался вернуть прежнюю вальяжность, но вышло жалко. — Это ж мы так, мужской треп! Сравнений, метафор, так сказать…
— Метафор, ага. — Я поправила шарф. — Ну так вот тебе, Сережа, новая реальность. Твой «УАЗик» снят с эксплуатации. Списан в утиль. Капремонта не будет, запчастей тоже. Ищи «ласточку», пусть она тебе котлеты жарит. Если, конечно, она умеет что-то, кроме как фарами хлопать.
— Оль, ну хватит глупить! — он сделал шаг ко мне, пытаясь схватить за рукав. — Домой пошли. Перед мужиками не позорь!
Я отступила назад. Пес, доевший последнюю крошку, вдруг поднял голову и негромко, утробно рыкнул в сторону Сергея. Встал между нами, оскалив желтые клыки. Защитник. За две котлеты он был готов порвать любого. Дешевле и надежнее, чем двадцать семь лет брака.
— Я домой иду, — кивнула я. — А ты оставайся. У тебя тут весело. И «ласточка» где-то на подходе. Не скучай.
Я развернулась и пошла к выходу из кооператива. Спиной я чувствовала его растерянный взгляд. Он что-то крикнул мне вслед — кажется, стандартный набор про «истеричку» и «возраст», когда крыть нечем. Но я даже не сбилась с шага.
Цена свободы
Обратно идти было легко. Сапоги больше не казались скользкими, а ноябрьская слякоть — противной. Я дышала полной грудью, и воздух казался вкусным, морозным.
У подъезда я остановилась. Достала телефон. Зашла в приложение банка.
У нас с Сергеем был накопительный счет. «На старость», как мы шутили. Ну, или на ремонт машины, если быть честными. Я перевела ровно половину суммы на свою карту. Секунда — и деньги ушли. Справедливость — это не когда ты мстишь, а когда ты забираешь свое.
Дома было тихо. Пустая кухня встретила меня запахом утреннего кофе. Я посмотрела на плиту. Там, в сковородке, оставалась еще пара котлет.
Знаете, что я сделала? Я не стала их выбрасывать. Я и плакать не стала.
Я достала красивую тарелку — ту, из праздничного сервиза. Положила еду. Налила себе бокал из бутылки, которая стояла открытая с моего дня рождения. Включила на планшете сериал, который Сергей терпеть не мог.
И впервые за много лет я обедала не на бегу, не доедая за кем-то, а как королева.
Гарантийный срок истек
Через два часа заскрежетал ключ в замке. Сергей вернулся. Я слышала, как он возится в прихожей, нарочито громко швыряет ботинки, сопит. Он ждал. Ждал, что я выйду, начну выяснять отношения, кричать. Что дам ему шанс оправдаться, сказать, что «бес попутал» и «мужики подначивали».
Но я сидела в кресле и заказывала через интернет доставку продуктов. Йогурты, фрукты, рыбу, которую он не ест.
Он заглянул в комнату. Вид у него был побитый, но все еще с претензией.
— Ну и? — спросил он. — Долго мы будем в молчанку играть? Есть что на ужин?
Я подняла глаза от экрана. Посмотрела на него спокойно, как смотрят на постороннего человека в очереди.
— В морозилке, — сказала я. — Пельмени из пачки. Сваришь сам. УАЗики, Сережа, больше не обслуживают. У них закончился гарантийный срок.
Он открыл рот, чтобы что-то ответить, но промолчал. Хлопнул дверью и ушел на кухню греметь кастрюлями.
А я подумала: хорошо, что я тогда не зашла сразу. Хорошо, что услышала. Иногда, для новой жизни, нужно просто узнать свою рыночную цену в глазах того, кому ты отдала лучшие годы. И понять, что ты стоишь гораздо дороже.
Собаку, кстати, я потом еще видела. Подкармливаю теперь, когда мимо гаражей хожу. Она меня узнает. А муж… Муж пока живет в соседней комнате. Но это уже совсем другая история — история про раздел имущества, а не про любовь.
