Мама, не плачь
Я стояла в дверях нашей спальни, сжимая косяк так, что пальцы побелели. В комнате царил знакомый, но уже ненавистный мне хаос.
Моя свекровь, Галина Петровна, энергично переставляла флаконы на моем туалетном столике. Ее движения были быстрыми, решительными, будто она наводила порядок на вражеской территории. Пудреница, которая всегда стояла слева, теперь оказалась справа. Духи, подаренные мамой на тридцатилетие, были сдвинуты в угол. А мой дневник, старый кожаный, с замком, который я не открывала годами, лежал поверх стопки аккуратно сложенных блузок.
«Галина Петровна», — сказала я тихо, но так, чтобы было слышно над стуком дождя.
Она обернулась, и на ее лице не было ни тени смущения. «О, Анечка, ты уже дома! Я тут прибралась немного. У тебя же все неудобно стояло. И посмотри, какой слой пыли на шкафу!»
«Мой дневник», — проговорила я, указывая взглядом. — «Зачем вы его достали?»
Она махнула рукой. «Да он упал, когда я протирала пыль. Замок, кстати, сломан, приоткрылся. Я и не заглядывала, конечно». Но ее глаза избегали моих, а на щеках играл легкий румянец.
За спиной послышались шаги. В дверях появился Игорь, мой муж. Он оценил обстановку одним взглядом: моё застывшее лицо, его маму с тряпкой в руках, переставленные вещи.
«Что случилось?» — спросил он, но вопрос был обращен скорее ко мне, с легким укором.
«Я просила Галину Петровну не трогать мои вещи. И не заходить в нашу спальню без спроса. Особенно трогать мой дневник».
«Аня, мама просто помогает», — Игорь вздохнул, подошел к Галине Петровне и положил руку ей на плечо. — «Она у нас чистюля, ты знаешь. Не надо драматизировать».
«Помогает?» — Мой голос дал трещину. — «Она вторую неделю живет у нас, и каждый день — это перестановка моей жизни! Она выкинула мою коллекцию чаев, назвав их «травой», перемыла всю посуду, потому что я «неправильно мою», и теперь вот… роется в самых личных углах».
Галина Петровна опустила голову. Плечи ее содрогнулись. Тихий, искусный всхлип разорвал воздух.
«Вот видишь!» — Игорь приобнял маму. — «Мама, не плачь, пожалуйста. Все хорошо».
«Я… я просто хотела как лучше», — прошептала она, уткнувшись в плечо сына. «Я чувствую себя тут лишней, мешающей. Наверное, мне лучше уехать».
«Никуда ты не уедешь», — твердо сказал Игорь, гладя ее по спине. Его взгляд, брошенный в мою сторону, был холодным и обвиняющим. — «Это наш дом, и мама здесь гостья столько, сколько захочет. Анечка, извинись. Ты расстроила маму».
Во рту пересохло. Я смотрела на эту сцену: мой муж, утешающий свою мать, которая плакала из-за того, что ее поймали за нарушением границ. Границ, которые я пыталась выстроить два года замужества и которые рушились за две недели ее визита.
Я помнила первый день. Радостные объятия, вкусный пирог, смех. Потом пошло мягкое: «Анечка, ты уверена, что шторы нужно вешать так?», потом советы по поводу моего питания, потом критика моей работы из дома. А потом — тотальный контроль. Она готовила Игорю его любимые блюда, которые я никогда не готовила «так вкусно». Она рассказывала, какая у него была прекрасная невеста в институте, и как та «умела ухаживать». Она отвечала на звонки моего телефона, если я была в душе.
И каждый раз, когда я пыталась робко возразить, Игорь говорил: «Она же желает добра», «Она старше, ей виднее», «Не обижай маму, у нее жизнь была тяжелая».
И вот теперь — мои вещи. Мой последний островок.
«Я не буду извиняться», — сказала я тихо. — «Я просила уважать мое личное пространство. Это не драма. Это правило. Я не роюсь в ее сумке, когда она приходит. Я не переставляю вещи в ее комнате».
«Комнате для гостей», — поправил Игорь. — «А это — наш общий дом. И мама делает его уютнее».
«Для кого уютнее?» — вырвалось у меня. — «Мои духи стоят не там, где мне удобно. Мои бумаги переложены.Я здесь работаю.И все бумаги лежат как надо мне.А она перекладывает .Я потом ничего найти не могу. Мой мир перевернут с ног на голову! Мне здесь некомфортно!»
Галина Петровна заплакала громче. «Прости меня, сыночек. Я, видно, совсем отстала от жизни. Старая, ненужная. Лучше я к себе, в свою хрущевку…»
«Мама, перестань, ты нам нужна», — Игорь прижал ее к себе, его лицо исказилось от боли и гнева. Он смотрел на меня, как на чудовище. — «Довольна? Довела пожилого человека до слез из-за какого-то старого дневника!»
Что-то во мне сломалось. Не с грохотом, а с тихим, чистым звуком, будто лопнула струна, натянутая до предела. Вся любовь, жалость, желание быть хорошей женой и невесткой — испарились. Осталась только холодная, ясная пустота и осознание одной простой вещи.
Я перевела взгляд с плачущей свекрови на мужа.
«Игорь. Чья это квартира?»
Он замер, не поняв.
«Что?»
«Чья это квартира? Чей дом? На чьи деньги куплена?
Лицо его покраснело. «Что за вопросы? Наш общий дом!»
«Нет», — мягко сказала я. — «Это моя квартира. Моя. Купленная на деньги от продажи бабушкиной «хрущевки», которую она оставила мне. Твоя фамилия не вписана в документы. Ты здесь прописан, это твой дом, но юридически — это моя собственность. Наша общая с тобой — это дача, которую мы купили вместе. А это — мое».
В комнате повисла тишина, нарушаемая только тиканьем часов и приглушенными всхлипами Галины Петровны, которая вдруг притихла, прислушиваясь.
«Ты что, собираешься мне это припоминать?» — прошипел Игорь. — «Дележкой? В трудную минуту?»
«Это не трудная минута. Это точка кипения. Я три года не припоминала. Я считала это «нашим». Но сейчас я спрашиваю тебя, как хозяйка этого пространства. И я утверждаю правило: в моем доме не роются в моих вещах. Не переставляют мои духи. Не трогают мой дневник. И не нарушают мои границы под видом заботы».
Я сделала шаг вперед. Галина Петровна инстинктивно прижалась к Игорю.
«И поэтому, — продолжила я, глядя прямо на свекровь, — я прошу вас, Галина Петровна, собрать вещи. Автобус на ваш город идет через сорок минут. Я вызову такси до вокзала».
Игорь взорвался. «Ты что, спятила?! Выставить мою маму на улицу?! В такую погоду!»
«Не на улицу. На автовокзал. На автобус до ее дома, где ее вещи, ее порядок и ее правила. Где она — хозяйка. Как я здесь».
«Если она уезжает, то и я уезжаю!» — крикнул он, сжимая мать за плечи.
Мое сердце сжалось, но голос оставался ровным. «Это твой выбор. Я его приму. Но подумай: ты готов разрушить нашу семью, чтобы доказать маме, что ее сын — хороший мальчик? Ты муж или сын? Здесь и сейчас?»
Он замер. Глаза его метались от моего ледяного лица к заплаканному лицу матери. В них читался ужас выбора, который он никогда не хотел делать.
«Сыночек…» — прошептала Галина Петровна, но в ее голосе уже не было прежней трагедии. Был страх. Страх потерять контроль.
«Двадцать минут, Галина Петровна», — сказала я, посмотрев на часы. — «Или вы едете домой с комфортом на такси, которое я оплачу. Либо вы едете туда на электричке, которую будете искать и оплачивать сами. Но через двадцать минут вы выходите из моей квартиры».
Я повернулась и вышла в зал. Руки дрожали. Я подошла к окну. Дождь усиливался. За спиной я слышала приглушенные голоса: ее всхлипы, его сердитый шепот. Потом — звук застегивающейся молнии на чемодане.
Через пятнадцать минут Галина Петровна, одетая в свое лучшее пальто, с маленьким чемоданом, стояла в прихожей. Игорь молчал, его лицо было каменным.
«Я… я, пожалуй, пойду», — сказала она, не глядя на меня.
«Такси ждет внизу», — кивнула я, открывая дверь.
Она вышла. Игорь сделал шаг к двери.
«Игорь, — остановила я его. — Она взрослая женщина. Она доедет. Останься. Нам нужно поговорить».
Он колебался секунду, потом хлопнул дверью и остался в прихожей, спиной ко мне. Мы слушали, как затихает звук лифта.
Он не поехал ее провожать.
Мы молча вернулись в гостиную. Хаос, привнесенный ею, все еще витал в воздухе: салфетка, брошенная на диван, смещенная ваза, запах ее духов, перебивающий мой.
«Как ты могла?» — хрипло спросил он, не глядя.
«Как мог ты?» — ответила я. — «Когда встал на ее сторону против меня? Когда защищал ее слезы, а не мою боль?»
«Она же мама! Она одна!»
«А я — твоя жена. И я тоже была одна. Посреди своего дома».
Он поднял на меня глаза. В них уже не было гнева, только растерянность и усталость.
«Она всегда была такой. С отцом… он просто сдался. Я думал, ты сильнее».
«И я сильная. Поэтому я не сдалась. Я просто восстановила границы».
Он опустился на диван, уткнув лицо в ладони.
«Что теперь будет? Она не простит этого никогда».
«А ты хочешь, чтобы она простила? Или чтобы она наконец поняла, что у тебя есть своя жизнь?»
Он долго молчал. Дождь за окном начал стихать, переходя в моросящую изморось.
«Прости, — наконец выдохнул он. — Я… я просто привык ее успокаивать. Это проще, чем конфликтовать».
«Теперь конфликтовать придется с ней. Если хочешь сохранить нас. Или со мной. Если выберешь ее».
Он посмотрел на меня. Впервые за долгие дни — по-настоящему увидел. Увидел мою усталость, мое одиночество, мою несгибаемую решимость.
«Я выбираю тебя», — тихо сказал он. — «Но это будет очень тяжело».
«Зато честно», — ответила я и села рядом, не касаясь его. Дистанция между нами была огромна, но впервые она казалась преодолимой.
Через час раздался звонок. Он посмотрел на экран и вздохнул: «Мама. Доехала».
«Поговори с ней. Спокойно. Скажи, что любишь ее. Но скажи также, что я — твоя жена, и этот дом — наш общий, и правила здесь — общие. И что следующий визит будет только тогда, когда она будет готова их соблюдать».
Он кивнул и вышел на балкон. Я слышала обрывки фраз: «Да, мама… нет… я понимаю… но Аня… наши правила…»
Я пошла в спальню. Поставила флаконы на свои места. Подняла дневник, провела пальцами по потрескавшейся коже. Я не открывала его. Просто положила обратно в ящик, на самое дно. Не под кучу вещей, а аккуратно, осознанно.
Потом я начала наводить порядок. Не ее порядок — иллюзию стерильного контроля. А свой — живой, слегка неидеальный, но наш.
Когда Игорь вернулся с балкона, он выглядел измотанным, но более спокойным.
«Она сказала, что мы её не любим, и бросила трубку».
«Это её право так чувствовать. Но это не правда. И она это знает. Просто терять власть — больно».
Он подошел и осторожно обнял меня. Я не отстранилась.
«Прости, — снова сказал он, и на этот раз в его голосе была настоящая боль. Боль за меня.
«Не надо. Просто… больше никогда не говори «Мама, не плачь», когда плачу я».
Он крепче прижал меня к себе, и в этом объятии не было больше никого. Только мы двое. И наш дом, который наконец-то снова стал нашим. С хаосом, с дождем за окном, с трудным разговором впереди, но — нашим.
А на остановке в двухстах километрах отсюда, под моросящим осенним дождем, Галина Петровна ждала автобуса. С сумкой, с обидой, но и с осознанием, что ее мальчик вырос. Вырос настолько, что перестал быть только ее сыном. И, возможно, впервые в жизни она плакала не для того, чтобы что-то получить, а потому что действительно было больно. И в этом, как ни парадоксально, была надежда. Надежда на честность. Когда-нибудь потом.
