— Люся, ну что ты жмешься? У вас там, на Северах, поди, икра вместо хлеба на столе, а мы люди простые, нам витамины нужны! — заявила сватья, с грохотом опуская на мой чистый, накрытый скатертью стол увесистый пакет.
Пакет глухо чавкнул. По кухне мгновенно поплыл сладковатый, чуть сонный дух перезревших фруктов и мокрой земли.
— Это что, Галь? — я отодвинула от растекающейся лужицы блюдо с нарезкой.
— Гостинцы! — Галина широким жестом распахнула полиэтилен. — Груша, свойская! С ветки — прямо в рот. Ну, там бочка побитые немного, пока везла — растрясло, но ты обрежешь. На компотик переберешь, милое дело. Натюрель!
Я смотрела на бурые, потекшие груши, которые мне предстояло «перебирать» вместо отдыха. Потом перевела взгляд на маленькую, запотевшую баночку красной икры в центре стола. И почувствовала, как внутри начинает подниматься та самая холодная злость, которую я училась гасить годами.
Цена одного воскресенья
Этот обед я собирала две недели. Не праздник — просто воскресенье. Муж, Витя, давно просил: «Людочка, давай посидим по-человечески, сватов позовем, давно не виделись».
Я согласилась. Знала бы, чем обернется — уехала бы на дачу одна.
К столу я готовилась основательно. Пенсия у меня неплохая, северная, но и не депутатская. Чтобы позволить себе деликатесы, я умею считать.
Эту баночку икры, настоящей, дальневосточной, а не той желатиновой имитации, что продают по акции в «магазине у дома», — я купила еще три месяца назад. Хранила в холодильнике, как золотой запас.
Она стоила как три моих похода за продуктами на неделю.
— Садитесь, сейчас горячее подам, — сказала я, стараясь не смотреть на грушевое месиво.
Аппетит приходит во время наглости
Галина плюхнулась на стул первой. Она из тех женщин, которые заполняют собой всё пространство: голосом, локтями, запахом тяжелых духов. Мой Витя, как обычно, суетился рядом, подкладывая ей салфетку.
— Ой, Витек, ты все худеешь! — Галина ущипнула его за локоть. — А Люся-то цветет. Ишь, стол какой накрыла. Рыбка, мяско… Живете же люди!
Она схватила ложку и, даже не взглянув на картошку с зеленью, потянулась прямиком к икре.
У меня сбилось дыхание. Это была не просто еда. Это был символ того, что мы еще можем себе позволить красивую жизнь. Хоть иногда.
— Галя, ты бы сначала супчику, — робко предложил Витя.
— Да какой суп, когда тут такая красота пропадает! — отмахнулась сватья.
Она зачерпнула икру столовой ложкой — щедро, с горкой, как кашу, и плюхнула себе на кусок батона. Маленькая баночка опустела ровно на треть.
Я промолчала. Гость есть гость. Для того и ставила.
Но Галина только разогревалась. Прожевав бутерброд и зажмурившись от удовольствия, она вдруг выдала:
— Слушай, Люсь. Вкуснотища невероятная. А заверни-ка ты мне остаток с собой?
Аттракцион неслыханной щедрости
В кухне повисла тишина. Слышно было только, как тикают часы над холодильником и как Витя нервно протирает очки краем рубашки.
— В смысле — с собой? — переспросила я, надеясь, что ослышалась.
— Ну в прямом! — Галина подвинула банку к себе поближе, словно приватизировала участок.
— Внуку, Сашеньке, полезно очень. Врач сказал — питание усилить надо, бледненький он. А у вас детей малых нет, вам-то зачем столько жирного? В нашем возрасте вредно уже. А я ему утром на хлебушек намажу — бабушка гостинец передала.
Она говорила это так просто, так обыденно, будто просила соли отсыпать.
— Галя, — мой голос стал твердым, как кафель в ванной. — Это последняя банка. Я её берегла. Мы сейчас посидим, поедим, чаю попьем. Это на стол, а не на вынос.
Сватья замерла. Её лицо, только что румяное и довольное, пошло пятнами. Она медленно положила ложку.
— Тебе что, жалко? — протянула она обиженно. — Для родной кровиночки? Мы вам — со всей душой, с огорода, последнее везем, спину гнем! Вон, полведра груш приперла на своем горбу! А вы…
Она кивнула на пакет с подгнившими фруктами, который уже начал оставлять липкий след на моей скатерти.
— Галя, это же падалица, — не выдержала я. — Ты мне привезла то, что выбрасывать жалко было.
— Ах вот ты как заговорила! — всплеснула руками сватья. — Мы к ним с добром, с натурпродуктом, без всякой химии! А они нос воротят! Зажрались вы тут в городе, совсем стыд потеряли. Банку икры пожалела! Витя, ты посмотри на неё!
Муж сжался. Он терпеть не мог громких выяснений.
— Людочка, — бормотал он, глядя в пол. — Ну может… ну правда, пусть возьмет? Ребенку же. Купим мы еще, не обеднеем.
Я посмотрела на мужа. На довольную ухмылку сватьи, которая уже поняла, что побеждает. На пакет с грушами, вокруг которого уже начала виться первая плодовая мошка.
И тут меня переклинило.
В голове словно тумблер. Тот самый, который я включала на работе, когда поставщики пытались подсунуть мне брак под видом высшего сорта.
Я встала, подошла к комоду и достала телефон.
— Не обеднеем, говоришь? — негромко произнесла я, разблокируя экран. — Хорошо. Давайте тогда поступим справедливо.
— Ты чего это удумала? — насторожилась Галина, но банку из рук не выпустила.
Я молча вывалила содержимое пакета с грушами прямо на середину стола, рядом с хрустальными фужерами. Витя охнул. Гнилые бока фруктов влажно заблестели под люстрой.
— Сейчас посчитаем, — сказала я, открывая калькулятор. — Раз уж мы перешли на натуральный обмен.
Математика вместо ссоры
— Так, Галя. Смотрим. Груша сезонная, сорт… ну, назовем его «садовый любительский». В сезон на рынке такая стоит рублей шестьдесят. Но это если красивая, желтая, один к одному.
Я ткнула пальцем в размякший бок самой крупной груши. Из неё сочился коричневатый сок, пачкая белизну скатерти.
— Твоя — категория «на джем». Или сразу в компост. Ну, давай по-родственному, я же не зверь. Считаем по пятьдесят рублей за килограмм. Тут у тебя килограмма три от силы. Итого — сто пятьдесят рублей. Щедрый подарок, ничего не скажешь.
В комнате повисла вязкая тишина. Даже сосед сверху перестал двигать мебель. Галина моргала, часто-часто, глядя то на меня, то на экран моего смартфона, где светилась смешная трехзначная цифра.
— А теперь смотри сюда, — я взяла со стола баночку с икрой, которую сватья все же выпустила из рук. — Сто сорок грамм. Две тысячи триста рублей. Чек показать? У меня в приложении банка сохранился, могу распечатать.
Я быстро вбила цифры, пока она хватала ртом воздух.
— Делим две триста на сто пятьдесят. Считаем… пятнадцать целых и три десятых.
Я подняла глаза на сватью. Она сидела с открытым ртом, и недоеденный кусочек батона с икрой замер у неё в руке, так и не добравшись до цели.
— Галя, чтобы наш «обмен» был честным, ты мне должна привезти еще пятнадцать таких пакетов. Прямо сейчас. Тогда и забирай банку со спокойной душой. А пока — извини. Рынок есть рынок.
Цена родственных чувств
— Ты… ты что, с ума сошла? — голос у сватьи сорвался на сиплый визг. — Ты деньгами родню меряешь? Совести у тебя нет, Люська! Мы к вам со всей душой, растили, поливали… А ты мне — калькулятором в лицо?
Она вскочила так резко, что стул с противным скрежетом отъехал назад, царапая линолеум.
— Душу, Галя, не полиэтиленовым мешком с гнильем измеряют, — спокойно ответила я. Руки перестали дрожать, внутри разлилась ледяная уверенность.
— Душа — это когда ты спросишь, есть ли у нас лишнее. Или хотя бы спасибо скажешь, а не требуешь отдать последнее, потому что тебе «нужнее».
Витя попытался было встать, пробормотать что-то примиряющее, но я на него так посмотрела, что он без звука опустился обратно. Это была не его битва.
— Да подавись ты своей икрой! — взвизгнула Галина. — Буржуи недорезанные! Внуку родному пожалела… Ноги моей здесь больше не будет!
Она схватила свою сумку, демонстративно отвернувшись от стола. Пакет с грушами так и остался лежать бурой кучей посреди белой скатерти, как памятник неудавшейся хитрости.
— Груши свои забери, — сказала я ей в спину. — Мне компостная куча на кухне без надобности.
— Сама ешь! — крикнула она уже из коридора.
Хлопнула входная дверь. Стены дрогнули, но тут же наступила благословенная тишина. Стало просторно и как-то удивительно легко дышать, несмотря на сладковатый запах перезрелых фруктов.
Послевкусие
Мы сидели молча минуты три. Витя смотрел в свою тарелку, безучастно гоняя вилкой остывшую картофелину.
— Жестко ты с ней, Люся, — выдохнул он.
Я напряглась. Ждала упреков, привычного «надо быть мудрее» или «худой мир лучше доброй ссоры». Но в его голосе не было осуждения. Скорее, удивление. Будто он прожил со мной тридцать лет и только сейчас узнал, что я умею не только терпеть и кивать.
— А как надо было, Вить? — я взяла ту самую баночку, плотно закрутила крышку. Она была еще наполовину полна. — Отдать? Потом она бы сервиз попросила? Или телевизор из спальни, потому что у нас их два, а у них один старенький? Где граница, Витя?
Я встала, сгребла груши обратно в липкий пакет. Скатерть придется замачивать — осталось темное пятно. Но это мелочи. Пятна на ткани отстирать проще, чем грязь в отношениях.
— Знаешь, — сказала я, завязывая крепкий узел на пакете. — Я эти груши сейчас вынесу к мусорным бакам. Может, кто и подберет. А мы с тобой чай пить будем. С бутербродами.
Витя поднял на меня глаза за толстыми линзами очков. И вдруг, совершенно неожиданно, подмигнул.
— А давай. Только масла побольше намажь, как я люблю.
Я пила чай из любимой чашки и думала: почему нам так стыдно защищать своё? Свой труд, свои деньги, свои маленькие радости. Почему считается, что если родственник наглый — это «просто такой характер, надо понять», а если ты ему отказываешь, то ты сразу «черствый сухарь»?
Я доела свой бутерброд с икрой. Было вкусно. И совесть меня, представьте, совсем не мучила.
