Вика стояла у открытого окна, пытаясь поймать хоть глоток прохладного воздуха. Кухня, несмотря на работающую вытяжку, пропиталась запахом запеченного мяса, чеснока и сладкой ванили. Спина привычно ныла в пояснице — сказывались восемь часов на ногах: сначала смена в поликлинике, потом вторая смена у плиты.
Сегодня была годовщина их со Стасом свадьбы. Двадцать пять лет. Серебряная. Вика не хотела шума, мечтала посидеть вдвоем, открыть бутылку хорошего вина, которое берегла полгода, и просто помолчать, глядя на любимый сериал. Но Стас настоял: «Как же без своих? Дима обидится, если не позовем».
Дима — младший брат Стаса — был человеком-праздником. Там, где появлялся Дима, всегда начинался хаос. А где был Дима, там неизменно присутствовала его жена Зоя.
Вика вздохнула, поправляя выбившуюся прядь у виска. Она посмотрела на накрытый стол в гостиной: накрахмаленная скатерть, хрусталь, который доставали раз в год, идеально нарезанные салаты. Всё было готово. Она ждала мужа с братом к семи.
Звонок в дверь раздался в шесть тридцать. Слишком рано.
Вика вытерла руки о полотенце и поспешила в прихожую. Едва она щелкнула замком, дверь распахнулась, чуть не ударив её по плечу.
— А вот и мы! — прогремел голос Димы.
В прихожую ввалилась толпа. Вика замерла. Она ждала троих: мужа, деверя и золовку. Но за спиной Стаса, который выглядел виноватым и прятал глаза, стояли еще двое. Зоя, в ярком, кричащем платье, уже по-хозяйски стягивала сапоги, а рядом с ней переминалась с ноги на ногу грузная женщина с химической завивкой и молодой парень с нагловатым взглядом.
— Викуля, принимай десант! — Зоя чмокнула воздух рядом с щекой хозяйки, обдав её запахом тяжелых, сладких духов. — Мы тут подумали, чего скучать узким кругом? Я свекровь захватила, Тамару Игнатьевну, она как раз проездом была, не сидеть же ей одной. А это племянник мой, Пашка, он в городе работу ищет, голодный как волк.
Вика растерянно перевела взгляд на мужа. Стас делал вид, что очень занят своим пальто.
— Проходите, — тихо сказала Вика, чувствуя, как внутри натягивается тонкая струна раздражения. — Только у меня приборов на пятерых…
— Ой, да брось ты эти церемонии! — отмахнулась Зоя, проходя в гостиную, даже не спросив разрешения. — Потеснимся. Пашка, тащи табуретку с кухни!
Вечер, который должен был быть тихим и семейным, мгновенно превратился в балаган.
Зоя сразу заняла место во главе стола — то самое, где обычно сидел Стас. Тамара Игнатьевна, тут же принялась инспектировать салаты, поджимая губы.
— Оливье с колбасой? — громко спросила она, брезгливо ковырнув вилкой. — В наше время приличные люди с курицей делают. Или с языком. Ну да ладно, съедим, раз уж пришли.
Вика промолчала, ставя на стол горячее. Стас разливал водку, суетливо пытаясь угодить гостям.
— Стасик, ну что ты как неродной, налей Паше, парень взрослый уже! — командовала Зоя. — А ты, Вика, чего стоишь? Неси хлеба еще, мало нарезала. Мужики есть хотят.
Вика послушно пошла на кухню. Ноги гудели. Она резала батон, а руки предательски дрожали. Из гостиной доносился громкий смех, звон бокалов и чавканье. Никто не предложил тост за хозяйку. Никто не поздравил их с годовщиной. Они просто пришли поесть и выпить на халяву.
Когда она вернулась с хлебницей, Пашка — племянник Зои — уже тянулся грязной вилкой в общую тарелку с нарезкой, роняя куски на скатерть.
— Вкусно, теть Вик, — прочавкал он. — Только мясо суховато. Передержала.
— У Вики всегда так, — подхватила Зоя, накладывая себе огромную порцию жульена. — Она же на работе горит, ей не до кулинарных изысков. Это я дома сижу, уют создаю, а Вика у нас — ломовая лошадь. Да, Викуль?
За столом повисла тишина. Стас нервно кашлянул.
— Зоя, ну зачем ты так… — пробормотал он.
— А что я такого сказала? — искренне удивилась золовка, опрокидывая рюмку. — Я правду говорю. Посмотри на неё. Синяки под глазами, маникюра нет. Женщина должна себя беречь, а Вика все тянет и тянет. Кстати, Стас, мы тут с Димой ремонт затеяли на даче. Нам бы тысяч пятьдесят перехватить. До весны.
Вика замерла с салатником в руках. Пятьдесят тысяч. Это были те самые деньги, которые они откладывали на лечение зубов Стасу.
— Ну… я не знаю… — Стас покосился на жену. — У нас сейчас…
— Ой, да ладно тебе прибедняться! — перебил Дима, наливая себе еще. — Вы вдвоем работаете, детей вырастили, Ромка ваш уже сам зарабатывает. Не жмись, брату помочь надо.
— Мы, вообще-то, планировали… — начала было Вика, но Тамара Игнатьевна громко стукнула вилкой о тарелку.
— Молодежь пошла, — проскрипела она. — Родному брату копейку жалеют. Мы в войну последним куском хлеба делились, а тут… Тьфу.
Вика почувствовала, как к горлу подкатывает горячий ком. Она поставила салатник и села на краешек стула. Ей не было места за собственным столом. Пашка занял два стула, развалившись, как барин. Зоя громко рассказывала, как они удачно съездили в Турцию, демонстративно поправляя золотые браслеты на запястье.
— А ты, Вика, всё в том же платье? — вдруг спросила Зоя, прищурившись. — Ему же лет пять, я помню, ты в нем на юбилее у свекрови была.
— Шесть, — тихо ответила Вика.
— Ну вот. Экономишь на себе, а муж на других заглядываться будет. Стас, скажи ей! Женщина должна цвести!
Стас глупо хихикнул.
— Да она у меня и так… ничего.
Это «и так ничего» стало последней каплей. Но Вика не закричала. Она просто встала и начала собирать грязные тарелки, хотя гости еще ели.
— Ты чего уносишь? Мы еще не закончили! — возмутился Пашка с набитым ртом.
— Перемена блюд, — тихим голосом сказала Вика и ушла на кухню.
Там, у раковины, она включила воду на полную мощность, чтобы никто не слышал. Слезы брызнули из глаз сами собой. Она смотрела на свои руки — покрасневшие, с коротко остриженными ногтями, с мозолью от ручки на среднем пальце. Вспомнила, как отказывала себе в новых сапогах, чтобы купить Стасу хорошую зимнюю куртку. Как все выходные проводила у плиты, чтобы «порадовать». Как терпела эти бесконечные визиты родни, которая считала её дом бесплатным рестораном, а её саму — бесправной обслугой.
Ей стало так жалко себя, ту, двадцатилетнюю девочку, которая выходила замуж с горящими глазами, что она закусила губу до крови, лишь бы не завыть в голос.
В этот момент хлопнула входная дверь.
— Мам, пап, я дома! — раздался бодрый голос.
Это был Рома. Их сын. Он жил отдельно уже год, снимал квартиру с девушкой, но ключи у него остались. Вика быстро вытерла лицо полотенцем, пытаясь изобразить улыбку.
Рома зашел на кухню и замер. Он увидел сгорбленную спину матери, увидел, как вздрагивают её плечи. Потом посмотрел на гору грязной посуды.
— Мам? — он шагнул к ней, развернул за плечи. — Ты плакала?
— Нет, сынок, лук резала… — привычно соврала Вика, отводя глаза.
Рома нахмурился. Из гостиной донесся пьяный хохот Зои и требовательный голос Тамары Игнатьевны:
— Вика! Где чай? И торт неси, чего копаешься!
Рома всё понял. Он видел эти сборища с детства. Видел, как мать превращается в тень, угождая наглым родственникам. Видел, как отец молчаливо поощряет это, боясь обидеть «родную кровь». Но сегодня в глазах матери было что-то такое — безнадежное, сломленное, — что у парня внутри что-то щелкнуло.
— Иди в комнату к себе, мам, — тихо сказал Рома.
— Нет, там гости, надо чай…
— Иди в комнату! — твердо повторил он. — Ляг и отдыхай.
Вика, ошарашенная тоном сына, послушно пошла в спальню. А Рома направился в гостиную.
В комнате царил хаос. Пашка уже курил прямо в открытую форточку, стряхивая пепел на подоконник, где стояли любимые фиалки Вики. Зоя, раскрасневшаяся, что-то доказывала Стасу, тыча в него вилкой.
— О, племянничек явился! — гаркнул Дима. — Садись, штрафную!
Рома подошел к столу. Он не улыбался.
— Встали и вышли, — сказал он негромко, но так, что Дима поперхнулся водкой.
В комнате повисла тишина.
— Ты чего, Ромка? Перегрелся? — удивленно спросила Зоя.
— Я сказал: встали и вышли вон из квартиры моей матери. Все четверо. У вас две минуты.
— Стас, ты слышишь, как он с нами разговаривает? — взвизгнула Тамара Игнатьевна. — Щенок!
Стас, растерянный, попытался встать:
— Рома, сынок, ну зачем так грубо, это же дядя Дима…
— Дядя Дима, который три года назад занял у мамы сто тысяч на машину и «забыл» отдать? — жестко спросил Рома, глядя дяде прямо в глаза. — Тот самый дядя Дима, который ни разу не поздравил её с днем рождения, но приезжает жрать, как только в холодильнике пусто?
Дима покраснел, пошел пятнами.
— Ты… да как ты смеешь…
— А ты, тетя Зоя? — Рома перевел взгляд на женщину. — Ты сейчас сидишь в мамином халате? Нет? А мне показалось, ты так тут расположилась, будто хозяйка. Только вот хозяйка этой квартиры — моя мама. Она на эту квартиру горбом заработала, пока вы по Турциям катались.
— Мы гости! — взвизгнула Зоя. — Стас, уйми своего сына!
— Папа промолчит, как обычно, — отрезал Рома. — Потому что ему удобнее быть хорошим для вас, чем защищать свою жену. Но теперь я здесь. И я говорю: праздник окончен. Пашка, бычок затушил, быстро!
Пашка, испугавшись ледяного тона двоюродного брата, который был на голову выше и вдвое шире в плечах, судорожно ткнул сигаретой в цветок.
— В пепельницу, идиот! — рявкнул Рома. — Всё, время вышло.
Он подошел к вешалке в коридоре, сгреб в охапку куртки и пальто гостей и швырнул их на лестничную площадку, открыв входную дверь настежь.
— Вон.
— Мы этого так не оставим! — шипела Зоя, пытаясь влезть в сапоги. — Ноги моей здесь не будет! Хамы! Нищеброды!
— Вот и отлично, — кивнул Рома. — Считайте, что мы договорились. И про пятьдесят тысяч забудьте. Папа вам ничего не даст. Ему зубы лечить надо.
Тамара Игнатьевна, бормоча проклятия, семенила к лифту. Дима, не глядя на брата, выскочил следом. Пашка, огрызнувшись, выбежал последним.
Рома захлопнул дверь. Задвинул засов. В квартире сразу стало неестественно тихо.
Он вернулся в гостиную. Отец сидел, опустив голову в руки. Перед ним стояла недопитая рюмка.
— Зря ты так, Ромка… — прошептал Стас. — Родня всё-таки… Как теперь общаться?
— А никак, пап. Никак, — устало сказал Рома. — Ты видел маму? Ты видел её руки? Ты хоть раз, за все двадцать пять лет, защитил её от языка своей сестрицы? Или тебе важнее, чтобы Дима тебя «мужиком» считал?
Стас молчал. Ему нечего было ответить. Он посмотрел на пустое место во главе стола, где только что сидела наглая Зоя, и вдруг отчетливо понял, каким жалким он выглядел всё это время.
Рома взял со стола чистую тарелку, отрезал кусок торта — того самого, который Вика пекла вчера до двух ночи, — налил чаю в красивую кружку и пошел в спальню.
Вика лежала поверх покрывала, отвернувшись к стене. Плечи её уже не дрожали.
— Мам, — Рома поставил чай на тумбочку и присел на край кровати. — Поешь. Они ушли.
Вика повернулась. Глаза её были красными, но лицо — спокойным. Впервые за много лет на этом лице не было выражения загнанной жертвы.
— Совсем ушли? — тихо спросила она.
— Насовсем. Зоя обещала больше ни ногой.
Вика слабо улыбнулась. Она села, взяла кружку с чаем. Тепло разлилось по телу, вытесняя холодную обиду.
— Спасибо, сынок, — прошептала она.
— Прости, что я раньше не вмешивался, — Рома накрыл её шершавую ладонь своей. — Думал, вы сами разберетесь. Но больше я их сюда не пущу. И папе я сказал.
В дверном проеме появился Стас. Он выглядел помятым. Он долго смотрел на жену и сына, потом подошел, тяжело опустился на колени перед кроватью и уткнулся лбом в руку Вики.
— Прости меня, Викуш, — глухо сказал он. — Дурак я старый. Просто… привык.
Вика посмотрела на мужа. Внутри еще саднило, но она знала: сегодня что-то изменилось безвозвратно. Токсичный туман, в котором она жила годами, рассеялся, выгнанный сквозняком из открытой двери и жесткими словами сына.
— Вставай, Стас, — сказала она, погладив его по седеющей голове. — Чай стынет. И торт… нам троим как раз хватит.
В этот вечер в квартире было тихо. Но это была не пустая тишина одиночества, а спокойная тишина крепости, стены которой наконец-то перестали дрожать от ударов снаружи.
