Эдик сидел во главе стола с таким видом, словно только что собственноручно короновал себя императором Вселенной, а официанты были его крепостными, допущенными к барской руке. Он оглядывал гостей — свою маму Викторию Антоновну, тётку Люсю с неизменным начёсом «взрыв на макаронной фабрике» и двоюродного брата Виталика — с благосклонностью сытого питона.
— Гуляем, родные! — Эдик широким жестом обвёл ресторанный зал, где ценник на воду вызывал желание пить из-под крана. — Сегодня мой день, и я не потерплю экономии. Заказывайте всё!
Я молча жевала листик рукколы, который стоил как килограмм говядины на рынке, и наблюдала за этим театром одного актёра. Мой муж, Эдуард, был удивительным человеком. Его самооценка напоминала воздушный шар: огромная, яркая и абсолютно пустая внутри. Он обожал широкие жесты, особенно когда они совершались не его руками. Но сегодня, судя по хитрому блеску в глазах свекрови, готовилось что-то особенное.
— Ирочка, — Виктория Антоновна, женщина с лицом, на котором вечно застыло выражение, будто она только что унюхала прокисшее молоко, повернулась ко мне. — Ты почему такая кислая? Муж праздник устроил, всех собрал. Могла бы и улыбнуться, а не сидеть, как на поминках.
— Я не кислая, Виктория Антоновна, я сосредоточенная, — отозвалась я, аккуратно отрезая кусочек стейка. — Считаю в уме калории счастья.
Свекровь поджала губы.
— Вот в наше время жены мужьям в рот заглядывали, а не в тарелку, — нравоучительно произнесла она, поправляя массивную брошь, способную пробить броню танка. — Эдик работает, старается, нас вот в ресторан вывел. А ты всё недовольна.
— Эдик старается, — согласилась я, делая глоток вина. — Особенно хорошо у него получается создавать видимость бурной деятельности. Это тоже талант, знаете ли.
— Ты язва, Ира! — выдавила она. — Бедный мой мальчик.
Эдик, заметив назревающий шторм, решил перехватить инициативу. Он встал, одёрнул пиджак, купленный, к слову, на мою премию, и поднял бокал.
— Друзья! Мама! — начал он тоном депутата перед выборами. — Я рад, что мы здесь собрались. Говорят, что мужчину делает женщина. Но я скажу так: мужчину делают его амбиции! Я всегда стремился дать своей семье лучшее. И этот вечер — доказательство того, что мы можем себе позволить красивую жизнь!
Брат Виталик, уписывающий уже вторую порцию каре ягнёнка, одобрительно хрюкнул. Тётка Люся промокнула глаз салфеткой. А я едва сдержала смешок. Красивую жизнь, значит. Интересно, в какой вселенной зарплата младшего менеджера по продажам канцтоваров покрывает банкет на пятерых в ресторане премиум-класса?
— Эдичка, сынок, золотые слова! — воскликнула свекровь. — А то некоторые, — выразительный взгляд в мою сторону, — вечно прибедняются. Всё им денег мало, всё «копят», всё «откладывают». Жить надо сейчас! Вот Эдик — щедрая душа, весь в отца!
— Кстати, о щедрости, — Эдик хищно улыбнулся, и у меня внутри сработала сигнализация. — Ира у нас действительно… экономная. Я бы даже сказал, прижимистая.
Он сделал паузу, наслаждаясь вниманием аудитории.
— Представляете, — продолжил он, обращаясь к маме, — я прошу её купить мне новый спиннинг, а она говорит: «У тебя их три стоит в кладовке, лови ими». Никакого полёта души! Меркантильность сплошная.
— Какой кошмар! — всплеснула руками тётка Люся. — Разве можно мужу отказывать? Мужчина — добытчик, ему хобби нужно для разгрузки!
— Вот и я говорю, — Эдик грустно вздохнул, изображая непонятого гения. — Тяжело жить с женщиной, которая считает каждую копейку. Скучно. Нет в тебе, Ира, размаха.
Я отложила вилку. Ах, вот оно что. Мы решили сыграть в игру «Унизь жену публично и почувствуй себя королём». Ну что ж, Эдуард, ты сам выбрал жанр.
— Эдик, дорогой, — ласково сказала я, глядя ему прямо в переносицу. — А давай уточним. Ты хотел спиннинг за тридцать тысяч рублей. При том, что твой взнос в семейный бюджет в прошлом месяце составил ровно двадцать. Из которых пять ты занял у меня же «до зарплаты» и забыл вернуть.
За столом повисла тишина. Эдик покраснел, надулся, как индюк перед спариванием, и попытался сохранить лицо.
— Ну зачем ты начинаешь? — процедил он. — При людях… Это наши семейные дела. И вообще, я работаю на перспективу! Скоро меня повысят!
— Тебя повышают уже три года, милый, — парировала я с улыбкой удава. — Единственное, что у тебя растёт стабильно — это самомнение и долг по кредитке.
— Хамка! — взвизгнула Виктория Антоновна. — Как ты смеешь так разговаривать с мужем, да ещё и при всех? Он тебя содержит!
— Содержит? — я рассмеялась, и это был не добрый смех. — Виктория Антоновна, давайте обратимся к математике. Квартира — моя. Коммуналка — с моей карты. Продукты — мои. Бензин для его «Ласточки» — тоже я. Эдик оплачивает только свой интернет и пиво по пятницам. Так кого он тут содержит? Свою манию величия?
Свекровь открыла рот, закрыла, снова открыла. Она напоминала сломанный светофор, который никак не может решить: гореть ему красным от ярости или зелёным от зависти.
— Ты… ты всё врёшь! — наконец выдавила она. — Мой сын не альфонс!
— Конечно нет, — кивнула я. — Альфонсы обычно красивые и ухоженные. А Эдик — просто бытовой паразит.
Эдик стукнул кулаком по столу, заставив бокалы жалобно звякнуть.
— Хватит! — рявкнул он тоном пророка, изгоняющего демонов. — Ты испортила мне праздник! Я требую извинений! Немедленно!
— Извинений? — переспросила я. — За правду?
— За твою мелочность! За то, что позоришь меня перед семьёй! — его голос сорвался на фальцет. — Если ты сейчас же не извинишься и не признаешь, что я глава семьи, мы… мы будем разговаривать по-другому!
В этот момент к столу подошёл официант.
— Прошу прощения, — вежливо промурлыкал он. — Ваш счёт. Желаете что-нибудь ещё?
Эдик, всё ещё кипящий от праведного гнева, небрежно махнул рукой в мою сторону.
— Жене отдайте. Она оплатит.
И тут наступил момент истины. Та самая секунда, ради которой стоило терпеть этот цирк. Эдик победоносно посмотрел на мать: мол, видели, кто тут хозяин? Я распоряжаюсь, она платит.
Официант протянул мне кожаную папку. Я даже не прикоснулась к ней.
— О, нет, — громко и чётко произнесла я. — Сегодня же день рождения Эдуарда. Он сам сказал: «Гуляем, я плачу!». Было бы неуважением с моей стороны лишать мужчину права проявить свою щедрость. Правда, Виктория Антоновна? Вы же сами говорили: мужчина — добытчик.
Я откинулась на спинку стула и скрестила руки на груди. Эдик застыл. Его лицо начало медленно менять цвет с пунцового на землисто-серый. Он похлопал себя по карманам пиджака, потом по брюкам. Движения становились всё более судорожными, напоминая танец эпилептика.
— Ой, — сказал он с фальшивым удивлением. — Кажется, я оставил портмоне в другой куртке. Ир, заплати, а? Я дома отдам. У меня на карте просто… лимит превышен.
Вся родня выжидательно уставилась на меня. Схема была отработана годами: Эдик «забывает» кошелёк, я, чтобы не устраивать скандал, молча достаю карту, а потом слушаю, какой он молодец.
Но сегодня что-то сломалось. Наверное, моё терпение.
— Эдик, — сказала я ледяным тоном. — Ты не забыл кошелёк. Ты его специально не взял. И карты твои пусты, потому что вчера ты спустил всё на ставках на спорт. Я видела уведомления на твоём телефоне.
В зале повисла звенящая тишина. Даже Виталик перестал жевать.
— Я не собираюсь платить за этот банкет, — продолжила я, вставая. — Я съела салат и выпила бокал вина. Вот, — я достала из сумочки две тысячи рублей и положила их на стол. — Это моя доля с чаевыми. А остальное — за счёт «главы семьи».
— Ира, ты не посмеешь! — прошипел Эдик. В его глазах плескался чистый ужас. Сумма в чеке, судя по количеству выпитого и съеденного его родней, приближалась к его месячному окладу, которого у него не было.
— Ещё как посмею, — улыбнулась я. — Ты же хотел красивой жизни? Наслаждайся. А я домой. Скучно мне с вами. Нет размаха.
Я развернулась и пошла к выходу. Спиной я чувствовала, как в меня вонзаются взгляды, полные ненависти и паники.
— Ира! Вернись! — визжала Виктория Антоновна. — Это же подлость! У нас нет таких денег!
— Так пусть сын займёт! — бросила я через плечо. — Или вы помогите. Вы же семья.
У самого выхода я обернулась. Картина была маслом: Эдик, сгорбившись, что-то жалко лепетал официанту, который уже звал администратора. Виктория Антоновна судорожно рылась в сумке, вытряхивая на стол мелочь, валидол и старые чеки. Тётка Люся и Виталик пытались потихонечку свалить, делая вид, что они тут вообще случайно.
Они выглядели как труппа бродячего цирка, чей фургон уехал, оставив клоунов посреди шоссе.
Я вышла на улицу и вдохнула прохладный вечерний воздух. Как же легко дышится, когда сбрасываешь с шеи балласт!
Пока ехала в такси, телефон разрывался от звонков мужа и свекрови. Я заблокировала оба номера. Дома я достала из кладовки чемодан — тот самый, большой, с которым мы ездили в Турцию, — и методично начала складывать вещи Эдика. Трусы, носки, любимый спиннинг…
Когда через два часа в дверь позвонили, я была готова. На пороге стоял помятый, злой и униженный Эдик. Рядом пыхтела Виктория Антоновна, видимо, пришедшая как группа силовой поддержки.
— Ты… ты… — задыхался он. — Маме пришлось заложить золотые серёжки! Виталик отдал всё, что отложил на резину! Ты нас опозорила!
— Я просто дала тебе возможность побыть мужчиной, — спокойно ответила я, выкатывая чемодан на лестничную площадку. — Ты же этого хотел? Быть главным, принимать решения, платить по счетам. Вот и плати.
— Что это? — он тупо уставился на чемодан.
— Это твой выход в новую жизнь, Эдуард. К маме. Там тебя поймут, оценят и накормят бесплатно. Ключи на тумбочке оставь.
— Ты его выгоняешь? Из-за денег? — взвизгнула свекровь. — Меркантильная тварь! Я же говорила!
— Нет, Виктория Антоновна, — я оперлась о дверной косяк, чувствуя невероятную лёгкость. — Не из-за денег. А из-за того, что ваш сын перепутал жену с банкоматом, а семейную жизнь — с гастролями. Концерт окончен. Занавес.
Я захлопнула дверь перед их носами. Щелчок замка прозвучал как самый лучший комплимент в моей жизни. С той стороны еще что-то кричали, стучали, угрожали судом и карой небесной, но мне было всё равно.
Я прошла на кухню, налила себе чаю и откусила кусок бутерброда с самой обычной, но такой вкусной докторской колбасой. Быть «жадиной», оказывается, не так уж и плохо. Особенно, когда жалеешь не деньги, а годы своей единственной жизни, потраченные на людей, которые тебя не стоят.
