— Мам, я правда не могу сейчас, у нас важная встреча запланирована, — Марина прижала телефон к уху плечом, одновременно застегивая серьги. — Нет, не с подругами. С риелтором. Мы смотрим студию для Артёма под… Да, понимаю. Понимаю, что папе нужна операция, но…
Голос матери на том конце провода стал громче и настойчивее. Марина закрыла глаза и прислонилась лбом к холодному зеркалу в прихожей.
— Хорошо. Хорошо, мама. Я приеду. Да, сегодня. Нет, Артём поймёт.
Она положила трубку и увидела в зеркале своё отражение: тридцать семь лет, усталые глаза, слишком яркая помада, которую она наносила, чтобы выглядеть бодрее. За её спиной в дверном проёме стоял муж.
— Опять? — тихо спросил Артём.
— Папе нужна операция на колено. Срочно. Мама говорит, что без моей помощи они не справятся.
— Марин, мы откладываем деньги на студию для меня уже два года. Сегодня наконец появился вариант в нашем бюджете, и риелтор ждёт нас через час.
— Я знаю, — она развернулась к нему, и её голос прозвучал слишком резко. — Я всё знаю, Тёма. Но это мой отец. Моя семья. Я не могу просто…
— А я кто? — он не повысил голос, но в его интонации прозвучало что-то новое, чего она раньше не слышала. Не обида. Усталость.
Марина не ответила. Она сняла серьги, бросила их на полку в прихожей и взяла сумку.
— Перенеси встречу. Я постараюсь вернуться к вечеру.
Она знала, что не вернётся. Знала, что мать найдёт причину задержать её, попросит помочь с документами, потом с готовкой, потом с чем-нибудь ещё. А риелтор покажет студию кому-то другому, и снова придётся ждать.
В родительской квартире её встретил знакомый запах пирогов и валерьянки. Отец сидел в кресле у телевизора, нога на подставке, лицо страдальческое.
— Доченька, — он протянул к ней руки. — Хорошо, что ты приехала. Мать с утра на нервах, боится, что я совсем развалюсь.
Марина присела рядом, взяла его за руку.
— Папа, а когда операция назначена?
— Через три недели. Но врач сказал, что нужно сделать дополнительные анализы, а они платные. Мы не рассчитывали на такие расходы.
Три недели. Не завтра, не послезавтра. Три недели. Марина медленно выдохнула.
Мать вышла из кухни с подносом, на котором дымились чашки и тарелка с пирожками.
— Вот и славно, что ты приехала, — она поставила поднос на стол. — Нам нужно обсудить, как мы будем организовывать уход после операции. Я одна не справлюсь, мне самой давление скачет. Ты ведь возьмёшь отпуск?
— Мам, у меня важный проект на работе. Я не могу просто так взять три недели.
— Ну конечно, — мать присела на край дивана, и её голос стал тише, обиженнее. — Работа у неё важная. А родной отец в больнице лежать будет, и никому до него дела нет.
— Я не это имела в виду…
— Марина, мы тебя растили, всю жизнь на тебя положили, а теперь, когда мы нуждаемся в помощи, ты думаешь только о себе. О какой-то студии для мужа. Он взрослый мужчина, сам пусть зарабатывает, если ему что-то нужно.
Отец кашлянул и виновато посмотрел на дочь. Он никогда не вмешивался в эти разговоры, только сидел и смотрел, как мать методично расставляет все точки над «i».
— Мы зарабатываем вместе, мама. Это наши общие деньги.
— Общие, — мать фыркнула. — А помогать родителям ты должна из своих. Потому что мы — твоя кровь. А Артём… ну, он, конечно, хороший, но он не родной.
Марина сжала руки в кулаки под столом. Эта фраза звучала в её жизни как мантра: «он не родной». Не родной, поэтому не главный. Не родной, поэтому его мечты — второстепенные. Не родной, поэтому она должна выбирать между ним и ними, и выбор всегда предрешён.
— Сколько нужно на анализы? — спросила она, чувствуя, как внутри что-то медленно сжимается и холодеет.
Мать назвала сумму. Ровно половину от того, что они отложили на студию.
— Я переведу завтра.
— Вот и умница. Я знала, что ты не бросишь нас. — Мать улыбнулась и налила ей чай. — А насчёт отпуска подумай. Всё-таки родители должны быть на первом месте.
Марина пила горячий чай и смотрела на пирожки, которые не хотелось есть. Она думала о том, как два года назад они отдали деньги на ремонт родительской ванной. Как год назад — на новый телевизор, потому что старый «совсем глаза портит». Как полгода назад она отменила их с Артёмом поездку в Грузию, потому что матери срочно понадобилось лечить зубы.
Каждый раз была уважительная причина. Каждый раз она соглашалась. Каждый раз Артём молчал, но его молчание становилось всё тяжелее.
Домой она вернулась в десятом часу вечера. Артём сидел на кухне с ноутбуком. На экране была открыта страница со студиями в аренду.
— Риелтор показал квартиру другим, — сказал он, не поднимая глаз. — Они внесли задаток. Сказал, что следующий вариант появится не раньше чем через месяц.
— Извини.
— Марина, сколько ещё?
Она не поняла вопроса.
— Сколько ещё раз мы будем откладывать нашу жизнь? Сколько раз твоя мать будет находить срочные причины, чтобы забрать наши деньги и наше время?
— Это мой отец, Тёма. Ему нужна операция.
— Через три недели. Не завтра. И анализы могли подождать неделю. Но твоя мать позвонила сегодня, потому что знала: у нас встреча с риелтором. Она всегда знает, когда позвонить.
Марина хотела возразить, но слова застряли в горле. Потому что он был прав.
Следующие две недели прошли в странном молчании. Артём не поднимал тему студии, не говорил об операции отца. Он был вежлив, внимателен, но между ними выросла невидимая стена.
Марина перевела деньги на анализы. Потом мать позвонила снова: нужны деньги на послеоперационные медикаменты, заранее. Потом — на специальные компрессионные чулки. Потом — на сиделку на первые дни. Каждый раз суммы были небольшими. Каждый раз Марина соглашалась.
Она замечала, как Артём по вечерам закрывается в маленькой комнате, которую они называли кабинетом, и что-то чертит на листах бумаги. Он мечтал о студии звукозаписи с тех пор, как они поженились. Он работал звукорежиссёром на фрилансе, снимал крошечное помещение за городом, тратил по три часа на дорогу туда и обратно. Студия в городе была его мечтой, его шансом на нормальную работу, на рост, на жизнь.
Но его мечта всегда была «баловством» в глазах её матери.
В субботу, за три дня до операции отца, раздался звонок в дверь. Марина открыла и увидела мать с двумя огромными сумками.
— Привет, доченька! Я тут подумала: зачем тратить деньги на гостиницу, когда я могу пожить у вас эти пару недель? Пока папа в больнице, потом когда он выйдет, мне удобнее отсюда к нему ездить.
Марина застыла в дверях.
— Мам, ты же знаешь, у нас всего две комнаты…
— Ну и что? Я на диване посплю. Или ты меня, родную мать, на улице оставишь? — Голос стал обиженным, глаза влажными.
Из кабинета вышел Артём. Он посмотрел на тёщу с сумками, потом на жену. В его взгляде не было злости. Была пустота.
— Проходите, Нина Васильевна, — он взял сумки и отнёс их в гостиную.
Марина помогла матери устроиться. Та немедленно начала переставлять вещи, комментировать пыль на книжной полке, спрашивать, почему так поздно ужинают, и советовать, что приготовить на завтра.
Вечером, когда мать наконец уснула на диване, Марина прошла в кабинет. Артём сидел на подоконнике и смотрел в окно.
— Прости, — тихо сказала она. — Я не знала, что она приедет.
— Знала, — он не обернулся. — Просто надеялась, что нет. Марин, я больше не могу.
— Что ты имеешь в виду?
— Я не могу больше жить в доме, где я — гость. Где каждый наш план, каждая наша мечта существует только до тех пор, пока твоей матери не понадобятся деньги или внимание. Я устал быть «не родным».
— Артём…
— Я десять лет ждал студию. Десять лет откладывал, соглашался, молчал. Потому что верил: когда-нибудь настанет наша очередь. Но её не будет, правда? Потому что всегда найдётся что-то более важное. Более срочное. Более «родное».
Марина почувствовала, как к горлу подступает комок.
— Это моя семья. Я не могу просто от них отказаться.
— Я не прошу тебя отказываться. Я прошу тебя выбрать, где твоя настоящая семья. Но ты уже выбрала. Много лет назад. И это не я.
Он встал и вышел из комнаты. Марина услышала, как хлопнула входная дверь. Он ушёл, и она не знала, вернётся ли он.
Она сидела в пустом кабинете и смотрела на чертежи студии, разложенные на столе. Артём нарисовал всё: расположение оборудования, звукоизоляцию, даже цвет стен. Он мечтал об этом так подробно, так реально.
А она годами относилась к его мечте как к чему-то необязательному. Как к «баловству».
На следующее утро мать была в отличном настроении. Она приготовила завтрак, расспрашивала, где Артём, и говорила, что хорошо бы Марине взять отпуск на целый месяц, чтобы точно помочь с отцом.
— Мам, нам нужно поговорить, — Марина отложила чашку.
— О чём, доченька?
— О том, что ты делаешь. О том, как ты год за годом забираешь наши деньги, наше время, нашу жизнь. О том, что каждый раз, когда у нас появляется шанс что-то сделать для себя, ты находишь срочную причину, чтобы мы от этого отказались.
Мать выпрямилась, и её лицо стало жёстким.
— Как ты смеешь! Я — твоя мать! Я тебя растила, кормила, одевала, и теперь, когда я прошу о помощи…
— Ты не просишь, мама. Ты требуешь. Ты манипулируешь. Ты звонишь именно в тот день, когда знаешь, что у нас важные планы. Ты приезжаешь без предупреждения и ожидаешь, что мы всё бросим. И ты называешь это «семейным долгом».
— Я не обязана предупреждать, когда иду к родной дочери!
— Обязана. Потому что это не твой дом. Это мой дом. Мой брак. Моя жизнь. И я имею право её жить.
Мать встала, её руки дрожали от возмущения.
— Значит, так. Хорошо. Твой отец лежит в больнице, ему нужна операция, а ты устраиваешь мне сцены. Я вижу, чему тебя этот твой Артём научил. Отказываться от родителей.
— Артём десять лет молчал. Десять лет терпел. Он уходил из дома, когда ты приезжала и начинала учить нас жить. Он соглашался откладывать свои мечты, когда я снова и снова выбирала тебя. Он был святым. А я была слепой.
— Ты пожалеешь об этих словах.
— Нет, мама. Я пожалею, если не скажу их сейчас.
Она встала, прошла в комнату и достала кредитную карту. Вернулась на кухню и положила её на стол.
— Здесь достаточно денег на операцию, на анализы, на всё, что нужно папе. Я оплачу сиделку на две недели. Но после этого ты будешь решать свои проблемы сама. Или обратишься к социальным службам. Или попросишь братьев помочь, у тебя их трое. Но я больше не буду единственной дойной коровой в этой семье.
Мать схватила карту, её лицо исказилось.
— Значит, ты выбрала. Выбрала чужого человека вместо родной крови.
— Я выбрала себя, мама. Впервые за тридцать семь лет.
Через час мать уехала. Она хлопнула дверью, выкрикнула что-то про неблагодарность, но Марина не слушала. Она сидела на полу в кабинете и смотрела на чертежи студии.
Артём вернулся вечером. Он выглядел измождённым, будто не спал всю ночь.
— Она уехала, — сказала Марина. — И я сказала ей всё. Всё, что должна была сказать много лет назад.
Он молчал, глядя на неё.
— Я звонила насчёт студии. Та квартира, которую мы пропустили, — арендаторы отказались. Она снова свободна. Я внесла задаток. Мы можем посмотреть её завтра.
Артём медленно опустился на пол рядом с ней.
— Маринка…
— Прости меня. За все эти годы. За то, что я заставляла тебя быть невидимым в собственном доме. За то, что твоя мечта была для меня чем-то второстепенным.
Он обнял её, и она почувствовала, как напряжение, копившееся годами, начинает уходить.
— Мне страшно, — призналась она. — Мать больше не звонит. Братья пишут гневные сообщения. Я чувствую себя предательницей.
— Ты не предатель. Ты просто перестала быть жертвой.
На следующий день они посмотрели студию. Она была идеальной: высокие потолки, хорошая звукоизоляция, большие окна. Артём стоял посреди пустой комнаты и улыбался, и Марина поняла, что не видела его таким счастливым много лет.
Они подписали договор. А вечером она записалась на курсы акварельной живописи — то, чем хотела заниматься ещё в университете, но «не было времени».
Отец перенёс операцию хорошо. Марина навещала его в больнице, но мать с ней не разговаривала. Братья взяли на себя часть забот, оказалось, что они вполне способны помогать родителям, просто никогда не делали этого, потому что всегда была Марина.
Через полгода студия Артёма начала приносить стабильный доход. Он работал с местными музыкантами, записывал подкасты, делал звук для небольших фильмов. Он был счастлив.
А Марина, впервые за долгие годы, чувствовала, что живёт свою жизнь, а не обслуживает чужие ожидания.
Мать однажды позвонила. Сухо поинтересовалась, как дела. Не извинилась, но и не требовала. Марина ответила спокойно, без злости. Она больше не была той девочкой, которая боялась ослушаться.
Вечером, лёжа рядом с Артёмом, она спросила:
— Ты думаешь, я поступила правильно?
— Я думаю, ты поступила честно. По отношению к себе.
И этого было достаточно.
