В кармане пиджака вибрировал телефон — в третий раз звонила бывшая. Андрею хотелось швырнуть дорогущий гаджет в стену, но он лишь крепче сжал руль. Развод закончился час назад. Имущество поделили: ей — загородный коттедж и «отступные», ему — машина и пустая квартира в центре. Свобода на вкус оказалась горькой, как остывший кофе.
Чтобы заглушить эту тишину, он назначил встречу первой попавшейся симпатичной женщине с сайта знакомств. Просто чтобы не выть вечером на луну в четырех стенах.
Андрей влетел в холл ресторана, на ходу проверяя номер столика. Он опаздывал. Нервы были натянуты, как струны. На повороте у гардероба он с размаху врезался в кого-то мягкого и пахнущего хлоркой.
Грохот ведра по мрамору прозвучал громко и неприятно. Грязная жижа плеснула на итальянские брюки.
— Твою ж налево! — выдохнул Андрей, брезгливо отряхиваясь. — Ты глазами смотришь или чем?
Перед ним, вжав голову в плечи, стояла женщина в синей униформе. Лица не видно — только сбившийся платок и дрожащие руки, которые она судорожно подняла вверх.
— Простите… ради бога, простите… Я не специально, тут пол скользкий… — бормотала она, пятясь назад.
— У меня костюм стоит как твоя зарплата за год! — Андрей закипал. Весь день пошел наперекосяк, и эта нелепая ситуация стала последней каплей. — Где администратор? Я добьюсь, чтобы тебя вышвырнули сегодня же!
Женщина испуганно сделала шаг назад и вскинула руку, пытаясь закрыться от его крика, словно ждала удара. Рукав казенного халата задрался.
Андрей поперхнулся воздухом. Слова застряли в горле колючим комом.
На тонком, красном от работы запястье висел серебряный браслет. Дешевый, кустарной работы. Звенья-восьмерки и грубая пластина, на которой было нацарапано: «Навеки».
Мир вокруг закрылся. Исчез ресторан, музыка, гул голосов. Остался только этот кусок почерневшего серебра. Двадцать два года назад он, студент-медик, выменял этот браслет у знакомого ювелира за свои часы, чтобы подарить ей на день рождения.
Андрей шагнул к уборщице, схватил ее за руку. Грубо, резко.
— Откуда это у тебя?
Женщина подняла голову. Из-под серого платка на него смотрели огромные, полные животного ужаса глаза. Голубые. С маленькой коричневой крапинкой на левом зрачке.
— Таня? — хрипло спросил он.
Она дернулась, попыталась вырваться, но он держал крепко.
— Пустите… Пожалуйста… Я все уберу…
— Какая к черту уборка! Таня! Это я!
Она замерла. Взгляд ее метался по его лицу — от дорогой стрижки к запонкам, от холеной кожи к шраму над бровью. Узнала. Губы ее побелели.
— Андрей Петрович… — прошептала она. — Вы обознались.
— Врать ты так и не научилась, — он оглянулся. На них уже пялились охранники.
Андрей потянул ее за собой.
— Идем.
— Куда? Я на смене! Меня мастер уволит!
— Я этот ресторан сейчас куплю вместе с твоим мастером. Идем, я сказал.
В салоне его внедорожника пахло дорогой кожей и его парфюмом. Таня села на краешек сиденья, стараясь не касаться обивки грязным халатом. Она постарела. Тяжелая работа съела юношескую припухлость щек, нарисовала сетку морщин у глаз, но это была она. Единственная женщина, с которой он чувствовал себя живым.
Андрей закурил, хотя бросил пять лет назад. Руки тряслись.
— Мне сказали, тебя не стало, — он говорил, глядя перед собой на дорогу. — Отец пришел и сказал: «Татьяны больше нет. Несчастный случай. Здоровье не выдержало». Показал справку. Я на кладбище ездил, могилу искал… Не нашел. Думал, в общей могиле предали земле, как безродную.
Таня горько усмехнулась.
— Справку, значит… Твой отец, царствие ему небесное, умел бумажками вертеть. Он пришел ко мне в общежитие, когда ты на дежурстве был. Сказал просто: «Ты моему сыну жизнь ломаешь. Ему карьера светит, генеральская дочь на примете, а тут ты — сирота казанская».
Она замолчала, теребя край браслета.
— И что? Ты взяла деньги и уехала?
— Я не брала денег, — тихо ответила она. — Он сказал другое. Сказал, если я не исчезну, то завтра у меня в комнате найдут пакетик с запрещенным веществом. И поеду я по этапу лет на десять. А я… я уже знала, что в положении.
Андрей резко повернулся к ней. Сигарета выпала из пальцев, на коврик, но он этого не заметил.
— В положении?
— Да. Четвертая неделя. Я не за себя испугалась, Андрюша. За маленького. Твой отец сказал: родишь в заключении, ребенка в детдом, сама пропадешь. Он дал мне билет в один конец и паспорт на чужую фамилию. Я и уехала. В райцентр, к дальней тетке. Там и осталась.
Андрей закрыл глаза. В висках стучала кровь. Его отец. Герой города, меценат, главный врач области. Человек, портрет которого висел в холле клиники. Он просто стер человека ластиком, как ошибку в тетради.
— Кто родился? — голос Андрея сел.
— Сын. Димка.
— Ему двадцать один?
— Двадцать два почти.
— Поехали.
— Не надо, Андрей, — она испуганно сжалась. — Не надо ворошить. Мы живем тихо, нам ничего не нужно. У тебя своя жизнь, у нас своя. Ты вон какой… важный. А мы…
— Адрес говори! — рявкнул он так, что она вздрогнула. — Быстро!
Хрущевка на окраине встретила их запахом тушеной капусты и сырости. Лифта не было, лампочка на третьем этаже мигала, как в фильме ужасов. Андрей поднимался по ступеням, и каждый шаг давался ему тяжелее, чем жим штанги в зале.
Дверь, обитая дерматином, открылась не сразу.
— Мам, ты чего рано? Случилось че? — голос из глубины квартиры был молодым, и уставшим.
Андрей вошел первым. Узкий коридор, заваленный коробками. Протертый линолеум. В комнате, у окна, сидел парень. В специальном кресле на колесах.
Андрей замер. Это было как смотреть в зеркало времени. Те же вихры, тот же упрямый подбородок, тот же взгляд исподлобья. Только ноги неестественно тонкие под клетчатым пледом.
— Здрасьте, — парень нахмурился, оценивая дорогое пальто гостя. — Вы из соцзащиты? Я же сказал, не поеду я в интернат, отстаньте от матери.
Таня протиснулась боком мимо Андрея, начала суетливо стягивать платок:
— Нет, Димочка… Это… это знакомый мой. Давний.
Андрей прошел в комнату, не разуваясь. Ботинки оставляли грязные следы на потертом ковре, но ему было плевать. Он сел на шаткий стул напротив парня.
— Что с ногами? — спросил он сухо, профессионально. Делая оценку ситуации как врач.
Дима усмехнулся, глядя на него с вызовом:
— А вам какое дело? Высота. Монтажником подрабатывал, страховка лопнула. Три года уже катаюсь.
— Снимки есть?
— Есть. В тумбочке валяются. Врачи сказали — ходить не буду. Лечение в Германии стоит как весь этот подъезд вместе с квартирами. Так что, дядя, если вы не волшебник в голубом вертолете, то разговор окончен.
— Я не волшебник, — Андрей сглотнул ком в горле. — Я твой отец.
В комнате повисла тишина. Слышно было, как за стеной у соседей работает телевизор. Дима перевел взгляд на мать. Таня стояла у стены, закрыв лицо руками.
— Мам? Это правда? Тот самый, который «герой-разведчик, не вернувшийся с задания»?
Она кивнула.
Парень перевел взгляд на Андрея. В его глазах не было радости встречи. Там была ледяная, черная ненависть.
— Живой, значит… — протянул он. — И где ж ты был, папаша? Когда мы с матерью последние крохи доедали? Когда она на трех работах горбатилась, чтобы мне кроссовки купить? Когда я с лесов падал?
— Я не знал, — Андрей понимал, как жалко это звучит. — Мне сказали, что вашей мамы больше нет. Я виноват. Кругом виноват.
— Ну так вали отсюда! — вдруг заорал Дима, ударив кулаком по подлокотнику. — Нам подачки не нужны! Явился, чистенький! Совесть замучила? Вон пошел!
Таня всхлипнула. Андрей не шелохнулся. Он смотрел сыну прямо в глаза.
— Орать будешь потом. И ненавидеть меня будешь потом. Имеешь полное право. Но сейчас ты соберешь документы, снимки и вещи. Завтра утром за вами приедет машина.
— Никуда я с тобой не поеду!
— Поедешь, — жестко сказал Андрей. — Потому что я знаю Штернберга. Это хирург в Берлине. Он буквально ставит людей на ноги. Я продам квартиру, бизнес, все, что есть, продам, но ты встанешь. Слышишь меня? Встанешь. А потом можешь ударить меня и выгнать. Договорились?
Дима тяжело дышал. Злость боролась в нем с отчаянной, почти детской надеждой. Он посмотрел на свои ноги, потом на мать, которая плакала, прислонившись к косяку.
— Если это развод… — тихо сказал парень. — Я тебя сам найду. На коляске доеду и разберусь с тобой.
— Не развод, — Андрей достал визитку и положил на тумбочку. — Я ждал вас двадцать лет. Просто не знал об этом.
Он подошел к Тане. Ему хотелось обнять ее, прижать к себе, стереть эти годы каторжного труда, но он не посмел. Просто коснулся ее руки — там, где под дешевым серебром билась жилка.
— Увольняйся, — сказал он. — Больше никакой грязи. Никогда.
Андрей вышел из подъезда в темную ночь. Дождь моросил, превращая двор в грязное месиво. Он сел в машину, но не завел двигатель.
Его трясло. Адреналин отпускал, накатывала дикая усталость. Он достал телефон, набрал номер своего заместителя.
— Алло, Паша? Спишь? Просыпайся. Готовь документы на продажу моей доли в логистике. Срочно. Нужны деньги. Много. И найди мне контакты клиники «Шарите» в Берлине, выход на профессора Штернберга. Да, прямо сейчас.
Он отбросил телефон на сиденье. В зеркале заднего вида отразился усталый мужик с сединой на висках. Андрей подмигнул ему.
Впервые за десять лет он ехал не в пустую, холодную квартиру, а домой. Пусть этот дом пока был чужим, пропахшим лекарствами и бедой, но там были его люди.
А браслет… Браслет он ей новый закажет. У того же ювелира. Только теперь золотой. Хотя нет, пускай носит этот. Как напоминание о том, что настоящие вещи не портятся. Ни серебро, ни люди.
