Марина застегнула молнию на платье. Ткань плотная, горло закрыто. Никакого декольте, никаких кружев. Это было не платье невесты, а униформа.
На столе лежала папка. Тонкая, синяя. Марина провела по ней ладонью. Три года. Ровно три года она собирала эти бумаги, спала по четыре часа, внедрялась, врала, изображала влюбленную дурочку.
Всё ради Кости. Ее Костик, который просто хотел чинить машины в своем гараже. Но гараж стоял на «золотой» земле, которая приглянулась фирме «Монолит». Сначала Косте угрожали. Потом гараж был уничтожен до тла. Вместе с ним.
Дело закрыли как «несчастный случай при обращении с огнем». Марина тогда не плакала. Она пошла в органы. Восстановилась на службе, подняла старые связи отца и начала копать под хозяйку «Монолита» — Жанну Эдуардовну.
Олег, сын этой акулы, был просто ключом. Входным билетом в дом. Мягкотелый, вечно витающий в облаках художник, которого мать «переломала» и заставила заниматься бухгалтерией. Марина презирала его слабость. Или заставляла себя презирать.
Телефон брякнул. СМС от Олега: «Мариш, мама сюрприз подготовила. Машина внизу. Люблю».
Марина выглянула в окно. У подъезда стоял не белый «Мерседес», как договаривались. Там тарахтела ржавая грузовая «Газель» с надписью «Вывоз строительного мусора».
Водитель, мужик в кепке, курил, сплевывая на асфальт.
Жанна Эдуардовна не удержалась. Решила напоследок щелкнуть «нищебродку» по носу. Указать место.
Марина усмехнулась. Страха не было. Было холодное, расчетливое бешенство.
Она взяла сумочку, где вместо косметики лежало удостоверение капитана юстиции, и спустилась вниз.
— В кузов полезешь или к барину в кабину? — хохотнул водитель.
— Поехали, — Марина распахнула дверь и села на грязное сиденье. — В ЗАГС.
В кабине пахло специфическим амбре и старой тряпкой. Марина сидела прямо, положив руки на колени. Она ехала не на свадьбу. Она ехала положить конец этому беспределу.
Площадь перед дворцом бракосочетаний была забита иномарками. Дамы в шелках, мужчины в костюмах по цене квартиры. Элита города.
Когда к парадному подъехала грязная «Газель», музыка стихла.
Жанна Эдуардовна стояла на верхней ступени. В лиловом бархате, массивная, как танк. Рядом переминался Олег, красный от стыда. Он дернулся было к машине, но мать властно положила тяжелую руку ему на плечо.
Марина выпрыгнула из кабины. Водитель газанул, обдав гостей облаком черного дыма.
— Эффектно! — голос свекрови, усиленный микрофоном ведущего, разнесся над площадью. — Гости дорогие, оцените скромность невесты! Я предлагала лимузин, но она выбрала то, к чему привыкла. Девочка из народа, что с нее взять!
Толпа вежливо захихикала. Олег скинул руку матери, сбежал по ступеням.
— Мам, ты что творишь? — его голос дрожал. — Мариш, прости… Я не знал… Давай уедем.
Марина посмотрела на него. В его глазах были слезы. И вдруг ее кольнуло. Он ведь правда не знал. Он был такой же жертвой этой бульдозерной бабы, как и Костя. Только Костю она устранила, а сына — сломала морально.
Но жалеть было поздно. Механизм запущен.
Марина мягко отстранила жениха и поднялась к свекрови. Встала напротив.
— Вы правы, Жанна Эдуардовна. Я привыкла к другому транспорту. Например, к такому.
Она махнула рукой.
Из-за угла, перекрывая выезд, вылетели два микроавтобуса с тонированными стеклами. Из них посыпались люди в масках и с автоматами. Спецназ работал жестко: «Лицом в пол! Руки за спину!».
Гости завизжали, шарахаясь к стенам. Жанна Эдуардовна открыла рот, но звук издать не успела. Марина достала удостоверение.
— Гражданка Берг, вы задержаны. Организация ликвидации человека, мошенничество в особо крупном размере, подделка документов.
— Ты… Ты крыса! — прохрипела свекровь, когда на ее запястьях защелкнулись наручники. — Олег! Сделай что-нибудь!
Марина обернулась. Олег стоял белый, как мел. Он смотрел то на мать, которую грузили в спецмашину, то на Марину.
— Ты ментовка? — спросил он тихо. — Все это время? А как же… мы?
— А нас не было, Олег. Была спецоперация.
Он пошатнулся, будто получил удар.
— Значит, мать была права. Ты просто использовала меня.
— Твоя мать виновна в уходе моего жениха три года назад. Гаражный кооператив «Спутник». Помнишь пожар?
Олег моргнул. Вспомнил. Он тогда еще спрашивал мать, почему не стало людей, а она сказала: «Любители крепких напитков сами себя приговорили».
— Уходи, — сказал он. Голос стал пустым, безжизненным. — Ненавижу вас всех.
Он развернулся и пошел к своей машине. Не к свадебной, а к своему старому спорткару.
— Олег, стой! Ты на взводе, нельзя за руль! — крикнула Марина, но он уже хлопнул дверью.
Мотор взревел. Машина сорвалась с места, прочертив шинами асфальт, и вылетела на проспект на красный свет.
Через секунду раздался визг тормозов и глухой, страшный удар. Марина закрыла глаза. Она знала этот звук. Так звучит конец.
— Шансов мало, — врач снял очки и потер переносицу. — Тяжелые повреждения. Организм не справляется. Состояние крайне тяжелое, Марина Сергеевна. Зачем вам это? Родни у него нет, мать в СИЗО, имущество арестовано. Сдадим в специнтернат, там уход…
Марина смотрела через стекло реанимации. Олег лежал, опутанный трубками.
Почему она здесь? Вина? Да. Она разрушила его мир. Она знала, что он психанет. Она — профессионал, должна была просчитать реакцию гражданского.
— Нет, — сказала она. — Я заберу его.
Она привезла его в свою «двушку» через два месяца.
Это было тяжелое время. Не то, про которое пишут в книжках — с романтичным бдением у постели. Это была жизнь с тяжелым запахом, болезнью и лекарствами.
Олег не разговаривал. Он лежал лицом к стене и молчал. Когда Марина его кормила, он сжимал зубы. Приходилось разжимать ложкой.
— Ешь, — говорила она грубо. — Уйти я тебе не дам. Слишком просто.
— Зачем? — однажды спросил он. Голос был скрипучий, чужой. — Совесть мучает, товарищ капитан? Хочешь быть святой за мой счет?
— Хочу долги раздать.
— Нет у тебя долгов. Ты победила. Сдала мать, уничтожила меня. Добей и успокойся.
Марина вышла на кухню, открыла кран и беззвучно зарыдала. Она ненавидела его за эти слова. И себя ненавидела.
Деньги кончались. Лекарства, средства гигиены, массажист стоили как крыло самолета. Марина брала подработки, писала рапорты за коллег. Домой приходила черная от усталости.
Перелом случился в марте.
Марина нашла на помойке коробку. Кто-то выкинул щенков. Трое уже замерзли, один пищал. Грязный, блохастый комок.
Она принесла его домой.
— Куда?! — заорал Олег с кровати. — У нас тут лазарет, а не псарня! Убери!
— Это Боцман, — Марина поставила коробку рядом с его кроватью. — Он сирота. Как и ты. Будешь следить, чтобы не вылез. Я на службу.
Вечером она застала Олега свесившимся с кровати. Он пытался дотянуться рукой до щенка, который скулил и не мог забраться обратно в коробку. Лицо Олега было красным от натуги, вены на шее вздулись.
Он, не чувствуя ног, полз корпусом.
— Давай, мелкий… ну… — хрипел он.
Марина замерла в дверях. Он впервые за три месяца проявил интерес к чему-то живому.
Боцман рос пакостным. Грыз ножки кровати, воровал пеленки. Но именно он заставил Олега шевелиться.
Чтобы кинуть тапком в пса, надо сесть. Чтобы налить воды — надо перегнуться.
Злость Олега трансформировалась. Он больше не хотел уйти назло Марине. Он хотел встать назло ей.
— Я съеду, как только смогу сам себя обслуживать, — заявил он через полгода, яростно крутя колеса кресла.
— Скатертью дорога, — буркнула Марина, пряча улыбку.
Он начал рисовать. Руки помнили карандаш. Сначала наброски спящего Боцмана. Потом вид из окна. Потом — портрет Марины, когда она спала на стуле, уставшая после дежурства.
Рисунки были мрачные, резкие, но талантливые. Марина тайком выложила их в сеть.
«У автора мощный нерв», — писали в комментариях. Пошли первые заказы на иллюстрации.
Прошло полтора года.
Суд над Жанной Эдуардовной был громким. Ей дали двенадцать лет. Марина пришла домой и поставила на стол бутылку красного сухого.
— Всё, — сказала она. — Приговор вступил в силу.
Олег сидел у мольберта. Он уже мог стоять с ходунками, ноги начали чувствовать боль — и это был хороший знак.
— Жалко ее? — спросила Марина.
— Нет. Она получила то, к чему шла. — Олег отложил кисть. — Я другое понял. Я ведь тоже виноват. Я видел, что она делает с людьми, и молчал. Мне было удобно быть сыночком богатой мамы. Спасибо, что вытащила меня из этого болота. Хоть и таким способом.
Он развернул кресло к ней.
— Я заработал на съемную квартиру. Завтра съезжаю. Ты выполнила свой долг, капитан. Больше не надо меня спасать.
Марина посмотрела на него. На его руки, испачканные краской. На Боцмана, грызущего кость под столом. На эту тесную кухню, где они столько раз ругались до хрипоты.
Вдруг стало страшно. Страшно, что завтра здесь будет тишина.
— Не надо, — тихо сказала она.
— Что не надо?
— Съезжать. Кто мне будет кофе варить? Я не умею.
Олег усмехнулся. В его глазах впервые за долгое время не было боли.
— Ты ужасная хозяйка, Белова. Борщ пересаливаешь, храпишь и командуешь.
— А ты зануда и поломанный ворчун с собакой-хулиганом. Кому мы такие нужны, кроме друг друга?
Он подъехал к ней, неуклюже обнял за талию, уткнулся лбом в живот.
— Я попробую встать, Мариш. Ради нас.
— Попробуй. А я подстрахую. Как всегда.
Она гладила его по жестким волосам и понимала: месть — это блюдо холодное. А счастье — оно теплое, пахнет краской, псиной и жареной картошкой. И за него стоило побороться.
