— Лен, ты чего разлеглась? Солнце уже высоко! — голос свекрови ворвался в спальню вместе с резким скрипом двери и запахом перегара от вчерашней браги.
— Мам, у меня температура… голова раскалывается…
— Температура? И что? У нас в деревне с температурой коров доили и поле пахали! Вставай давай, картошку копать надо!
— Серёжа, скажи ей... — я повернулась к мужу, но тот уже натягивал засаленные рабочие штаны.
— Мама права. Нечего притворяться. Таблетку выпьешь и пойдёшь. Не барыня!
Познакомились мы с Серёжей на корпоративе. Он тогда показался таким заботливым — подвозил после работы на своей подержанной Ладе, цветы дарил (правда, всегда одни и те же хризантемы с привокзального рынка), в кино водил. Обычный московский менеджер среднего звена, снимал однушку на окраине, где вечно пахло кошками от соседки-пенсионерки.
Я работала бухгалтером в той же компании. Помню, как он впервые подошёл — робко так, с кружкой кофе наперевес: «Лена, может, сходим куда-нибудь после работы?» Щёки покраснели, как у мальчишки. Это и подкупило.
После свадьбы Серёжа предложил переехать к его родителям в подмосковный частный дом — мол, зачем платить за съёмную квартиру, когда можно копить на свою. Я согласилась. Дура была наивная.
Первый звоночек прозвенел уже через неделю. Свекровь Галина Петровна встала в пять утра и начала греметь старыми алюминиевыми кастрюлями так, что задрожали стёкла:
— Молодёжь! Подъём! Корову подоить, кур покормить, в огороде прополоть!
Я растерянно посмотрела на мужа — он уже сидел на краю кровати и тёр заспанные глаза:
— Серёж, но мы же работаем в офисе, нам к девяти…
— Ничего, успеем. Мама с четырёх лет по хозяйству помогала, и ты справишься.
С утра до ночи я превратилась в бесплатную прислугу. В шесть утра — дойка (корова Зорька каждый раз норовила лягнуть или опрокинуть ведро), потом завтрак на всю семью (обязательно блины, каша и яичница — «мужикам силы нужны»), быстрые сборы и бегом на электричку, где пахло потом и дешёвым парфюмом.
После работы — снова готовка (борщ должен быть с пампушками, котлеты только ручной лепки), уборка (полы драить до блеска, пыль протирать даже там, где её нет), огород (прополка, полив, окучивание — бесконечный конвейер).
Свекровь командовала как фельдмаршал, её голос с хрипотцой от вечного крика преследовал меня даже во сне:
— Лена! Картошку не так чистишь! Кожуру тонко снимай, не мясо!
— Лена! Полы плохо вымыла, вон в углу паутина! Перемывай!
— Лена! В курятнике воняет, иди убирай! И яйца собери, пока куры не расклевали!
А Серёжа? Он после работы валился на продавленный диван с банкой пива, от него несло потом и дешёвым одеколоном:
— Устал я. Мужская работа тяжёлая.
— Серёж, я тоже работаю восемь часов! И ещё здесь с утра до ночи…
— Ну и что? Моя мама всю жизнь и работала, и по дому всё делала. Родила троих, выкормила, подняла. А ты молодая, справишься.
Его отец Виктор вообще был молчаливой тенью — жевал с прищёлкиванием вставной челюсти, спал с громким храпом, смотрел телевизор на полную громкость. Изредка поддакивал жене басом с одышкой: «Мать права, слушать надо старших. Мы вас кормим-поим.»
В то утро я проснулась с дикой головной болью. Простыня под спиной была мокрой от пота, горло саднило, будто наждачкой прошлись. Градусник показывал 38,7. Тело ломило, в глазах двоилось, каждый звук отдавался в висках молотом.
— Мам, я правда плохо себя чувствую… — голос сел, превратился в сипение.
— Да ладно тебе! Вот я в молодости с воспалением лёгких коров доила! Кровью харкала, а работала! А ты с насморком разнылась! Избалованная, вот что!
Свекровь сунула мне в руки ржавое ведро с облупившейся эмалью:
— Картошки три ряда выкопать надо. Дожди обещают, сгниёт. Сергей грядки покажет.
Муж подхватил меня под локоть грубо, пальцы впились в кожу:
— Давай быстрее, мне ещё машину помыть надо, с Колькой в гараж обещал заехать.
Копала я через силу. Лопата весила тонну, руки дрожали как у алкоголика, перед глазами плыли радужные круги. Земля пахла сыростью и гнилью. На третьем кусте ноги подкосились, и я рухнула прямо в грязь лицом вниз. Во рту появился привкус земли и крови — прикусила язык.
— Вставай, артистка! — Серёжа пнул меня ногой в бок, не сильно, но унизительно. — Мало ли что температура! Бабы в войну рожали в поле и дальше работали! Хватит комедию ломать!
И тут во мне что-то сломалось. Или наоборот — выпрямилось, как сжатая пружина.
Хватит!
Я поднялась медленно, отряхнула землю и траву с колен, сплюнула кровавую слюну и посмотрела мужу прямо в глаза — в эти тусклые, водянистые глаза его матери:
— Всё. Хватит. Копай сам свою картошку. И жри её до конца жизни.
— Ты что, охренела совсем? Маме что скажем?
— А мне плевать, что скажем твоей маме! Пусть подавится своими словами!
Я развернулась и пошла к дому, спотыкаясь, но не оглядываясь. Сзади неслись крики Серёжи, мат вперемешку с угрозами, но я не слушала. В ушах стучала кровь.
В спальне трясущимися руками собрала вещи в старую спортивную сумку — документы из тайника за шкафом, деньги из заначки в коробке от обуви, самое необходимое бельё, джинсы, две футболки. Свекровь встретила меня в коридоре, загородив проход своим массивным телом:
— Ты куда собралась, паразитка? А картошка? А ужин кто готовить будет?
— Копайте сами свою картошку. И жрите что хотите. Я ухожу.
— Как это уходишь? Ты жена моего сына! Я тебя в дом приняла, кормлю-пою!
— Уже нет. И рабство отменили, если что.
Галина Петровна схватила меня за руку своими шершавыми пальцами с грязью под ногтями:
— Да ты что, стерва! Позор какой! Что люди скажут! Что соседи подумают!
— Пусть говорят что хотят, — я вырвала руку так резко, что свекровь покачнулась. — Я не нанималась в рабство за миску баланды.
Выскочила на улицу, добежала до остановки. В маршрутке, вонючей и тряской, впервые за три года почувствовала себя свободной. Даже температура отступила.
Уехала к подруге Наташке. Неделю отлёживалась в её однушке, лечила запущенный грипп, который оказался чуть ли не воспалением лёгких. Серёжа названивал по сто раз на дню — сначала угрожал («Вернись, или пожалеешь!»), потом умолял («Лен, ну давай поговорим, я всё понимаю»). Свекровь присылала голосовые с проклятиями — голос срывался на визг:
— Вернись, дура безмозглая! Где ты мужа лучше найдёшь! Непутёвая! Да кому ты нужна, разведёнка! Бесплодная небось, раз детей не родила!
Через месяц подала на развод. Серёжа пытался отсудить половину моих накоплений — якобы совместно нажитое имущество. Но я предоставила суду все чеки и выписки — я одна копила на первоначальный взнос за квартиру, откладывая с каждой зарплаты, пока он пиво пил и с дружками по гаражам шлялся.
Сейчас снимаю однушку в спальном районе — маленькую, но свою. Работаю, учусь на курсах повышения квалификации, живу для себя. По выходным сплю до обеда, готовлю что хочу или вообще заказываю пиццу. Иногда подруги спрашивают — не жалею ли?
Жалею. Что три года жизни спустила в унитаз. Что позволила себя унижать, превратить в бессловесную прислугу. Что не ушла в первый же день, когда свекровь заставила драить её сортир до блеска.
А Серёжа? Слышала от общих знакомых, новую жену привёл через полгода. Тоже городскую, молоденькую совсем — только институт закончила. Видели её недавно — исхудала, глаза потухшие, на руках синяки. Интересно, долго ли она продержится в роли бесплатной работницы?
Впрочем, мне уже всё равно. У меня теперь своя жизнь. Без свекрови-надзирателя с её вечными упрёками, мужа-тирана с его «мама права» и картошки, которую надо копать с температурой под сорок.
Вчера познакомилась с парнем в кофейне. Сам подошёл, улыбнулся: «Можно составить компанию?» Программист, живёт один, маму видит раз в месяц. Идеально.
И знаете что? Я счастлива. По-настоящему счастлива впервые за долгие годы.
