Кухня была залита стерильным утренним светом, который обычно предвещает начало чего-то чистого и ясного. Но для Анны этот свет был сродни операционному — он лишь ярче подсвечивал каждую пылинку, каждый развод на полированной столешнице и её собственное нарастающее чувство неполноценности.
Она стояла у плиты, помешивая наваристый бульон. Сегодня был особенный день — их пятая годовщина свадьбы. Анна встала в шесть утра, чтобы успеть приготовить обед, который, как она надеялась, наконец-то заставит Вадима улыбнуться той самой открытой, искренней улыбкой из их первого лета.
Дверь скрипнула. Вадим вошел на кухню, застегивая запонки на ходу. Он выглядел безупречно: выглаженная сорочка, аромат дорогого парфюма и этот взгляд — оценивающий, холодный, словно он пришел не завтракать, а проводить аудит на убыточном предприятии.
— Опять этот запах, — вместо приветствия произнес он, поморщившись. — Аня, я же просил: когда варишь мясо, открывай окно настежь. Весь дом пропах столовой.
— Я открыла, Вадим. Просто сегодня безветренно, — тихо ответила она, стараясь, чтобы голос не дрогнул. — Садись, я приготовила борщ. Твой любимый, по новому рецепту. Я нашла те самые рыночные томаты и…
Вадим сел, сложив руки на груди. Он подождал, пока она наполнит глубокую тарелку, положит ровно одну ложку сметаны в центр и посыплет зеленью. Он взял ложку, зачерпнул, поднес к губам, но даже не пригубил. Замер.
— Цвет не тот, — вынес он вердикт. — У мамы он рубиновый, прозрачный, как драгоценный камень. А у тебя… какая-то бурая жижа. Ты опять переварила свеклу?
— Я делала всё по часам, — Анна почувствовала, как в горле встает комок. — Вадим, попробуй, вкус очень насыщенный.
Он нехотя проглотил ложку. Лицо его осталось непроницаемым.
— Слишком кисло. И капуста хрустит. Мама всегда говорит: «Вадик, овощи должны таять, но не разваливаться». А у тебя — крайности. Либо каша, либо сырье.
Он отставил тарелку. Звук керамики о мрамор прозвучал как выстрел.
— Знаешь, Ань, я устал. Пять лет я пытаюсь приучить тебя к элементарным вещам. Ты не умеешь борщ варить! Учись у моей мамы, если своих способностей не хватает. Это же база. Женщина, которая не может накормить мужа нормальным домашним обедом, подрывает фундамент семьи.
— Я стараюсь, Вадим. Я ходила на курсы, я записываю каждое слово твоей матери…
— Плохо записываешь, значит, — он встал, поправляя пиджак. — И посмотри на плинтусы в коридоре. Там пыль. Я вчера заметил, когда разувался. Ты весь день дома, неужели так сложно поддерживать элементарный порядок? У мамы в её шестьдесят пять окна блестят так, что птицы врезаются, а у нас вечный полумрак из-за твоей лени.
Анна посмотрела на свои руки. Кожа на пальцах была сухой от постоянного контакта с чистящими средствами и водой. Она тратила на уборку по три часа в день, превращая их квартиру в музей, в котором страшно было дышать. Но для Вадима этот музей всегда был недостаточно чистым.
— Я сегодня задержусь, — бросил он уже из прихожей. — У мамы давление поднялось, заеду проведаю. Заодно поем нормально. Не жди.
Дверь захлопнулась. Анна осталась стоять посреди кухни, глядя на тарелку борща, над которой всё еще поднимался пар. В этой тарелке было три часа её жизни, её желание угодить, её надежда на теплое слово.
Она медленно села на стул, тот самый, на котором только что сидел муж. Взяла его ложку и попробовала. Борщ был великолепным. Сладковатым от моркови, с легкой кислинкой лимона, с ароматом чеснока и копченой паприки. Он был идеальным.
Но в этом доме «идеально» было зарезервировано только за одним человеком — Мариной Петровной. Женщиной, которая воспитала сына с убеждением, что любовь — это безупречно выглаженная стрелка на брюках и правильно сваренный суп.
Анна подошла к окну. Внизу, во дворе, Вадим садился в машину. Он даже не взглянул вверх, на их окна. Его жизнь была выстроена по линейке, и Анна в этой геометрии была постоянной погрешностью, которую он пытался исправить своим недовольством.
Она вдруг вспомнила себя пять лет назад. Студентка архитектурного, с вечно испачканными в туши пальцами, смеющаяся, обожающая пиццу прямо из коробки и долгие прогулки под дождем. Вадим тогда казался ей скалой. Надежностью. Он обещал, что создаст для неё мир, где она будет защищена.
Он создал. Но этот мир оказался клеткой с очень чистыми прутьями.
Телефон на столе завибрировал. Сообщение от свекрови: «Анечка, Вадик сказал, ты опять не справилась с обедом. Приезжай завтра в десять утра, будем снова учиться делать зажарку. И не забудь надеть то синее платье, оно хотя бы немного скрывает твою бледность. Мужчине нужна здоровая жена, а не тень».
Анна выключила экран. Внутри неё, где-то очень глубоко под слоями покорности и вины, что-то тихо хрустнуло. Это не была ярость. Это была странная, пугающая пустота.
Она подошла к раковине и одним резким движением вылила борщ в канализацию. Рубиновые капли брызнули на её белоснежный фартук. Она не стала их вытирать.
В этот момент она еще не знала, что этот вылитый борщ — её первая маленькая революция. Она посмотрела на пыль на плинтусе, которую заметил Вадим. На самом деле там ничего не было. Он просто выдумал эту пыль, чтобы иметь повод не смотреть ей в глаза. Чтобы не видеть в них ту, прежнюю Анну, которую он когда-то полюбил и которую сам же планомерно уничтожал все эти годы.
Анна взяла сумку, достала из неё папку с эскизами, которую не открывала уже три года. На самом дне лежал диплом архитектора, припавший настоящей, не придуманной Вадимом пылью.
— Борщ, значит? — прошептала она в пустоту квартиры. — Хорошо, Вадим. Давай поиграем в «идеальную жену» в последний раз.
Она достала телефон и набрала номер.
— Алло, Марина Петровна? Да, я буду завтра в десять. С тетрадкой. И в синем платье. Конечно. Я всё поняла.
Положив трубку, Анна подошла к зеркалу в прихожей. На неё смотрела красивая женщина с потухшим взглядом. Она медленно стерла помаду, которую Вадим считал «слишком вызывающей», и распустила волосы, собранные в тугой, «аккуратный» пучок.
Её план еще не обрел четких контуров, но она точно знала одно: завтрашний урок кулинарии станет последним в её жизни.
Квартира Марины Петровны встретила Анну запахом лаванды и хлорки. Здесь всё было пропитано культом «правильности». Салфетки на подлокотниках кресел лежали под углом в сорок пять градусов, а фотографии Вадима в золоченых рамках следили за каждым гостем, словно маленькие строгие надзиратели.
— Проходи, Анечка, не топчи, я только вчера вызывала чистку ковров, — Марина Петровна появилась из кухни, поправляя безупречный фартук. — Платье… ну, ладно. Синий тебе всё-таки не к лицу, подчеркивает синяки под глазами. Вадик говорит, ты совсем перестала за собой следить. Спишь много?
— Я встаю в шесть, Марина Петровна, — ровным голосом ответила Анна, проходя на кухню.
— Видимо, неэффективно встаешь. Ну да ладно, руки мой. Сегодня мы будем делать базу. Основу основ. Вадику нужно восстановить желудок после того, чем ты его вчера накормила. Он бедный пришел ко мне такой подавленный…
Анна молча встала у мойки. В голове набатом стучало: «Подавленный? Он съел две порции моей запеканки три дня назад и требовал добавки». Но спорить было бесполезно. В этой реальности существовала только одна истина, и она принадлежала женщине, которая сейчас с победным видом доставала из холодильника говядину на кости.
— Смотри, — Марина Петровна ткнула пальцем в кусок мяса. — Жилок быть не должно. Лишний жир — это холестерин, это удар по сосудам моего сына. Ты хочешь, чтобы он в сорок лет стал инвалидом?
— Нет, не хочу.
— Тогда бери нож и зачищай. Тщательно.
Следующие три часа превратились в изощренную пытку. Марина Петровна стояла над душой, комментируя каждое движение. Свекла резалась «слишком толсто», морковь терлась «без души», а лук был нарезан «так, будто ты его ненавидишь».
— Ты понимаешь, Аня, почему у тебя не получается? — Марина Петровна присела на табурет, грациозно попивая чай, пока Анна укрощала кипящую кастрюлю. — Ты относишься к быту как к повинности. А это — служение. Вадик — мужчина высокого полета. Ему нужен тыл. А у него в тылу — пыльные плинтусы и кислый суп. Он вчера обмолвился, что на работе его новая ассистентка, кажется, Виктория… такая исполнительная девочка. Всегда приносит ему домашнее печенье.
Анна замерла с половником в руке. Сердце пропустило удар. Вот оно. Тот самый «крючок», который свекровь закидывала аккуратно и профессионально. Виктория. Печенье. Исполнительность.
— Вадим не упоминал о Виктории, — тихо сказала Анна.
— Конечно, не упоминал! Он бережет твои нервы. Но ты же понимаешь, дорогая, природа не терпит пустоты. Если жена не создает уют, его создаст кто-то другой.
Марина Петровна подошла к плите, заглянула в кастрюлю и брезгливо поджала губы.
— Снова пену не до конца сняла. Ладно, иди в гостиную, там на полке лежит альбом с моими рецептами. Перепиши главу про первые блюда. Слово в слово. Почерком аккуратным, а не как курица лапой. А я пока доварю, спасу продукт.
Анна вышла из кухни. Её трясло. Не от страха, а от унижения, которое стало настолько плотным, что его можно было потрогать руками. Она зашла в гостиную, но вместо того, чтобы сесть за переписывание рецептов, подошла к большому зеркалу в тяжелой раме.
Она увидела женщину, которая медленно умирает. В её глазах не было искры, в её осанке — гордости. Она была просто придатком к этому стерильному миру Вадима и его матери.
Её взгляд упал на журнальный столик, где лежал старый номер архитектурного журнала. Она невольно потянулась к нему. На обложке красовалось современное здание из стекла и бетона — проект её бывшего однокурсника, Максима. Когда-то они вместе мечтали изменить облик города. Максим всегда говорил: «Анька, у тебя чутье на пространство, ты видишь ритм камня».
Где теперь этот ритм? Он превратился в ритм шинковки капусты.
Вдруг в прихожей раздался звук открывающейся двери. Вадим? Так рано?
— Мам, я ключи забыл утренние, заскочил забрать, — раздался в коридоре голос мужа.
— Вадик! Как вовремя! — защебетала Марина Петровна. — Анечка как раз тут, учится. Правда, успехи сомнительные, но мы стараемся.
Вадим зашел в гостиную. Он выглядел раздраженным. Увидев Анну с журналом в руках, он нахмурился.
— Опять витаешь в облаках? — вместо приветствия бросил он. — Тебе мать дала задание. Почему ты тратишь время на этот хлам? Эти картинки не накормят тебя, Анна. И меня тоже.
— Это не хлам, Вадим. Это моя специальность.
— Твоя специальность — быть моей женой, — отрезал он, подходя ближе. — И пока ты справляешься на троечку с минусом. Я вчера проверил счета. Ты купила набор профессиональных карандашей? Зачем?
— Я хотела порисовать… для себя. Чтобы вспомнить…
— Чтобы вспомнить, как тратить мои деньги на ерунду? — он усмехнулся, глядя на неё сверху вниз. — Знаешь, мама права. Тебе не хватает дисциплины. Ты постоянно пытаешься сбежать от реальности в какие-то свои фантазии. А реальность такова: дома не убрано, обед варит моя мать, а ты стоишь и рассматриваешь картинки, которые никогда не станут твоей жизнью.
В этот момент Марина Петровна вынесла из кухни тарелку.
— Вот, сынок. Попробуй. Я подправила то, что твоя супруга натворила.
Вадим сел, съел ложку, зажмурился от удовольствия и кивнул.
— Божественно. Вот это — борщ. Аня, подойди и посмотри на консистенцию. Ты должна запомнить этот цвет.
Анна подошла. Но смотрела она не в тарелку. Она смотрела на Вадима. На его самодовольное лицо, на крошку хлеба, застрявшую в уголке рта, на то, как он высокомерно отодвинул локоть, чтобы она не дай бог его не задела.
И вдруг она поняла. Ему не нужен был вкусный борщ. Ему не нужна была чистота. Ему нужно было это ежеминутное подтверждение своего превосходства. Ему нужно было видеть её жалкой, виноватой и вечно «недотягивающей». Потому что только на фоне её «ничтожности» он мог чувствовать себя великим.
— Я не буду это запоминать, — тихо, но отчетливо произнесла Анна.
В комнате повисла тяжелая тишина. Марина Петровна выронила полотенце. Вадим медленно отложил ложку.
— Что ты сказала? — его голос стал опасно низким.
— Я сказала, что не буду учиться варить этот борщ. И переписывать твои тетрадки, Марина Петровна, я тоже не буду.
— Ты как разговариваешь с матерью? — Вадим резко встал, его лицо покраснело. — Совсем берега попутала? Извинись сейчас же.
— Извиниться за что? За то, что я пять лет пытаюсь стать тенью твоей мамы, а ты всё равно недоволен? За то, что ты вытираешь об меня ноги каждый раз, когда у тебя плохое настроение на работе?
— Аня, замолчи, — прошипел Вадим. — Ты ведешь себя как истеричка. Это всё твои карандаши и дурацкие мечты. Ты деградируешь.
— Нет, Вадим. Деградировала я, когда согласилась бросить работу по твоему требованию. Когда поверила, что «хранительница очага» — это женщина без права на собственное мнение. С меня хватит.
Она развернулась и пошла к выходу.
— Стоять! — крикнул Вадим. — Если ты сейчас выйдешь в эту дверь в таком состоянии, назад можешь не возвращаться! Кому ты нужна, кроме меня? Неумеха, безработная, пустая кукла!
Анна остановилась у двери, надела пальто и обернулась. Она посмотрела на него так, словно видела впервые.
— Ты прав, Вадим. Назад я не вернусь. А насчет того, кому я нужна… Для начала, я попробую стать нужной самой себе. А твой борщ… Марина Петровна, доварите его сами. У вас это получается гораздо профессиональнее.
Она вышла, громко хлопнув дверью. Сердце колотилось где-то в горле. Спускаясь по лестнице, она чувствовала, как дрожат колени, но с каждым шагом тяжесть, давившая на плечи последние годы, становилась всё легче.
Она вышла на улицу. Шел мелкий холодный дождь, но он казался ей самым прекрасным душем в мире. Анна достала телефон и заблокировала номер Вадима и его матери.
Затем она открыла список контактов и нашла имя, которое не решалась набрать три года.
— Максим? Привет. Это Аня… Помнишь, ты говорил про ритм камня? Мне кажется, я готова вернуться в строй. Если место ассистента еще свободно.
Она не знала, куда пойдет сегодня ночевать. В её кармане было немного денег и ключи от квартиры, в которую она больше не хотела заходить. Но когда Максим на том конце провода радостно воскликнул: «Анька! Ты ли это? Мы как раз ищем ведущего архитектора на новый проект!», она поняла — рубиновый цвет борща больше никогда не будет цветом её жизни.
Первая неделя свободы пахла не лавандой и жареным луком, а дешёвым растворимым кофе и старой бумагой. Анна сняла крошечную студию на окраине города — место, которое Вадим назвал бы «конурой для неудачников». Здесь из мебели были только кровать, шаткий стол и окно, выходящее на глухую стену соседнего дома. Но для Анны эта стена была чистым холстом.
Работа у Максима оказалась спасательным кругом, брошенным в ледяную воду. В первый же день он завалил её чертежами, спецификациями и правками.
— Ань, мне не нужен ассистент, мне нужен соавтор, — сказал он, бросая на её стол папку с проектом жилого комплекса. — Твой взгляд всегда был острее моего. Забудь про всё, чему тебя учили на кухне. Вспомни, как строить миры.
Она работала по четырнадцать часов в сутки. Пальцы, отвыкшие от карандаша и мышки, поначалу не слушались, а спина затекала. Но это была приятная усталость. Впервые за пять лет её критиковали за толщину линий в автокаде, а не за толщину нарезки капусты. И эта профессиональная критика была для неё слаще любой похвалы Вадима.
Однако тишина, наступившая после блокировки номеров, была обманчивой.
На десятый день, когда Анна выходила из офиса, она увидела знакомый черный внедорожник. Вадим стоял у капота, скрестив руки на груди. Он выглядел… непривычно. Галстук был завязан небрежно, а на щеке виднелся порез от бритвы. Безупречный фасад дал трещину.
— Аня, — он шагнул навстречу. — Перестань ломать комедию. Поиграла в независимость, и хватит. Посмотри на себя: ты бледная, под глазами круги. Ты хоть ешь нормально?
— Здравствуй, Вадим, — Анна остановилась, крепче сжимая лямку сумки с ноутбуком. — Я ем тогда, когда хочу, и то, что хочу. И, представь себе, мне это нравится.
— Не говори глупостей, — он попытался взять её за локоть, но она резко отстранилась. В его глазах вспыхнуло знакомое раздражение, но он быстро его подавил. — Слушай, я погорячился. Мама тоже… она переживает. В доме бардак, Ань. Пыль на комоде уже такая, что можно рисовать. Я вчера пытался заказать еду из ресторана — всё не то. Изжога замучила. Возвращайся. Я даже разрешу тебе оставить эту твою работу, если будешь успевать по дому.
Анна слушала его и чувствовала странное отчуждение. Он говорил о пыли, об изжоге, о ресторане. Ни слова о том, что он скучает по ней. Ни слова о том, что ему не хватает её смеха или их разговоров (которых, впрочем, почти и не было в последние годы).
— Вадим, ты слышишь себя? — тихо спросила она. — Ты пришел за клининговой службой и личным поваром. Я тебе не нужна. Тебе нужна функция.
— Да что ты заладила! «Функция, функция»… Я мужчина, мне нужен комфорт! Это нормальные семейные отношения. Я обеспечиваю, ты создаешь уют. Мама говорит, что ты просто попала под дурное влияние этого своего Максима. Кстати, кто он такой? Твой любовник?
— Он мой коллега. И он видит во мне человека, который способен проектировать здания, а не просто протирать в них полы.
Вадим усмехнулся, и в этой усмешке снова проступило то самое высокомерие, которое пять лет выжигало в ней самооценку.
— Здания? Анечка, спустись на землю. Твой максимум — это перепланировка санузла в хрущевке. Ты пять лет варила супы и деградировала. Ты никому не нужна в этой профессии. Ты — любитель, который возомнил себя мастером. Вернись, пока я добрый. Через неделю я сменю замки, и тогда будешь умолять маму, чтобы она разрешила тебе пожить в её кладовке.
— Сменяй замки прямо сейчас, Вадим, — Анна посмотрела ему прямо в глаза. — Завтра мой юрист свяжется с тобой по поводу развода. Квартира была куплена в браке, и мне всё равно, сколько «материнских советов» было вложено в её интерьер. Мы разделим всё.
Вадим изменился в лице. Краска залила его шею.
— Ах ты… дрянь неблагодарная! — выдохнул он. — Развод? Ты останешься ни с чем! Я уничтожу твою репутацию, я сделаю так, что ни одно бюро в этом городе тебя не наймёт!
— Ты уже пытался меня уничтожить, — спокойно ответила она. — Но, как видишь, я всё еще стою на ногах. Прощай, Вадим. И передай маме, что её борщ — это просто пересоленная вода с уксусом. Я всегда хотела ей это сказать.
Она развернулась и пошла к метро, не оборачиваясь на крики, которые летели ей в спину. Её сердце бешено колотилось, но это был не страх. Это был азарт.
Вечером того же дня в её студию постучали. На пороге стоял Максим с пакетом из китайского ресторана.
— Видел твоего «принца» у входа. Решил, что тебе понадобится доза углеводов и поддержки.
Они сидели на полу, ели лапшу прямо из коробок.
— Он сказал, что я ни на что не способна, — призналась Анна, глядя на городские огни за окном. — Что я деградировала.
— Знаешь, что такое деградация в архитектуре? — Максим серьезно посмотрел на неё. — Это когда здание перестает выполнять свою функцию и начинает разрушаться изнутри. Ты не деградировала, Ань. Ты просто была в режиме консервации. А сейчас… посмотри на свои наброски для нового ТЦ. Это же прорыв. Завтра мы идем к заказчику. И я хочу, чтобы презентацию вела ты.
— Я? Но я три года не выступала перед людьми!
— Вот и начнешь. Это лучший способ доказать себе, что ты больше не «тень у плиты».
В ту ночь Анна долго не могла уснуть. Она открыла ноутбук и начала готовиться к презентации. Перед её глазами всплывали слова свекрови: «Слишком кисло. Капуста хрустит. Не умеешь».
Она закрыла глаза, сделала глубокий вдох и представила себе новое здание — из легких конструкций, наполненное светом и воздухом. В этом здании не было места для тяжелых штор, душных ароматов зажарки и криков о пыли.
На следующее утро, стоя в конференц-зале перед советом директоров крупной строительной компании, Анна почувствовала, как к ней возвращается её голос. Сначала он был тихим, но с каждым слайдом становился всё увереннее. Она говорила об эргономике, о свете, о том, как пространство должно служить человеку, а не подавлять его.
Заказчик — суровый мужчина в дорогом костюме — внимательно слушал, не перебивая. Когда Анна закончила, в зале наступила тишина.
— Знаете, Анна… — медленно произнес он. — Обычно архитекторы пытаются впихнуть в проект свои амбиции. А вы предложили жизнь. Мне нравится этот концепт. Мы берем его в работу.
Когда они вышли из офиса, Максим подхватил Анну на руки и закружил.
— Ты это сделала! Слышишь? Ты вернулась!
В этот момент у Анны в сумке зазвонил телефон. Незнакомый номер. Она ответила.
— Анна? — это был голос Марины Петровны, но в нем не было привычного превосходства. Он дрожал. — Анечка, Вадима забрали в больницу. Гипертонический криз. Он всё время зовет тебя. Приезжай, пожалуйста. Забудь все обиды, он ведь твой муж…
Анна замерла. Внутри неё что-то привычно отозвалось на призыв о помощи — старый инстинкт «спасателя», привычка жертвовать собой ради чужого комфорта.
Она посмотрела на Максима, который сиял от счастья, на свои руки, свободные от запаха хлорки, на папку с утвержденным проектом.
— Марина Петровна, — четко произнесла Анна. — Вадим — взрослый мужчина. У него есть вы и лучшие врачи, которых он может себе позволить. А у меня — дедлайн. И новая жизнь, в которой больше нет места вашим кризисам.
Она нажала «отбой» и посмотрела на небо. Дождь закончился.
Прошел год. Для кого-то это просто двенадцать листков календаря, но для Анны этот год стал целой эпохой — временем великой реконструкции собственной души. Она больше не вздрагивала от звука открывающейся двери и не проверяла чистоту подоконников перед тем, как налить себе кофе.
Сегодня был важный вечер. Открытие нового культурного центра «Атриум», её первого масштабного проекта, который уже успели окрестить «архитектурным дыханием города». Здание из матового стекла и светлого дерева казалось парящим над землей — полная противоположность тем тяжелым, душным стенам, в которых она жила раньше.
Анна стояла в холле, одетая в лаконичное платье цвета спелой вишни. На ней не было фартука, а её руки, когда-то изъеденные бытовой химией, теперь бережно держали бокал шампанского. К ней подходили люди: журналисты, коллеги, инвесторы. Они называли её по имени-отчеству, они восхищались её смелостью и чувством пространства.
— Великолепная работа, Анна, — к ней подошел Максим. Он выглядел непривычно официально в смокинге, но его глаза светились той же мальчишеской искренностью. — Посмотри вокруг. Это всё создала ты. Не «ассистент», а ведущий архитектор.
— Иногда мне кажется, что я всё еще сплю, — улыбнулась она. — И что сейчас кто-то скажет, что в углу на третьем этаже недостаточно чисто.
— Пусть только попробуют, — Максим подмигнул ей. — Кстати, там, у входа… Кое-кто очень хочет тебя видеть. Я хотел выставить его, но решил, что тебе нужно поставить эту точку самой.
Анна обернулась. У панорамного окна стоял Вадим. Он выглядел старше, чем год назад. Его фирменный лоск поблек: костюм сидел не так идеально, а в волосах проступила отчетливая седина. Он смотрел на неё с выражением, в котором смешались растерянность, жадность и… запоздалое осознание.
Она медленно подошла к нему.
— Здравствуй, Вадим. Не ожидала увидеть тебя на открытии «Атриума».
— Я… я не мог не прийти, — он запнулся, глядя на неё так, словно видел перед собой привидение. — Все только и говорят об этом здании. Мама видела тебя в новостях. Она сказала… она сказала, что ты очень изменилась.
— Я не изменилась, Вадим. Я просто вернулась к себе.
— Ань, — он шагнул ближе, и она почувствовала знакомый запах его парфюма, который раньше вызывал у неё трепет, а теперь — лишь легкую скуку. — Дома всё не так. Я сменил три домработницы. Одна ворует, вторая готовит какую-то безвкусную дрянь, третья вообще не понимает, как гладить мои рубашки. Мама совсем сдала, она постоянно ворчит, что я приношу в дом «чужую энергетику».
Анна слушала его и поражалась: он всё еще говорил о себе. О своих рубашках, о своем комфорте, о своей маме. За целый год он так и не поинтересовался, как она жила, где спала и что чувствовала.
— Вадик, — она впервые за долгое время назвала его так, и это прозвучало почти жалостливо. — Ты пришел сказать мне, что у тебя плохо поглажены рубашки? На мероприятие, посвященное открытию объекта стоимостью в несколько миллионов?
— Нет! — он вспыхнул. — Я пришел сказать, что я готов тебя простить. За тот уход, за развод, за раздел имущества… Я понял, что ты — это ты. Мы можем начать сначала. Я даже нанял повара, тебе больше не придется стоять у плиты. Ты сможешь заниматься своими картинками, а я буду тебя поддерживать. Мы купим ту квартиру в центре, о которой ты мечтала.
Анна тихо рассмеялась. Этот смех был легким, как пузырьки в её бокале.
— Ты готов меня простить? — переспросила она. — Вадим, ты так и не понял. Я не нуждаюсь в твоем прощении. И в твоей поддержке тоже. Я сама купила себе квартиру. Не в центре, а там, где мне нравится вид из окна. И «картинки», как ты их называешь, теперь оплачивают мой образ жизни, который тебе и не снился.
— Но как же семья? — он выглядел искренне возмущенным. — Ты же женщина! Тебе нужен мужчина, статус…
— Мне нужен человек, Вадим. Человек, который будет любить меня, а не качество моего борща. Который будет видеть во мне партнера, а не обслуживающий персонал.
В этот момент к ним подошла Марина Петровна. Она возникла как тень из прошлого, всё в том же строгом костюме, но её взгляд, некогда стальной, теперь казался растерянным.
— Анечка, — произнесла она, стараясь сохранить остатки былого величия. — Ты выглядишь… эффектно. Но я надеюсь, ты понимаешь, что вся эта мишура — временное. Мужчине нужен дом, куда хочется возвращаться. Вадик совсем исхудал. Ты же знаешь, у него слабый желудок. Его нужно кормить домашним, свежим…
Анна посмотрела на свекровь и вдруг поняла, что больше не чувствует ни гнева, ни обиды. Только глубокое, искреннее сочувствие. Эта женщина всю жизнь положила на то, чтобы быть «идеальной функцией», и теперь пыталась затянуть в это болото всех остальных.
— Марина Петровна, — мягко сказала Анна. — Я больше не варю борщ. Ни рубиновый, ни прозрачный, никакой. И знаете, что самое удивительное? Мир от этого не рухнул. Вадик взрослый мальчик, он справится с желудком. А если нет — есть прекрасные диетологи.
— Ты стала черствой, — поджала губы старуха. — Карьера портит женщину.
— Нет, Марина Петровна. Карьера дает женщине выбор. И мой выбор — больше никогда не быть вашей ученицей.
Анна кивнула им обоим и развернулась, чтобы уйти.
— Аня! — крикнул Вадим ей в спину. — Ты еще пожалеешь! Когда ты придешь в пустую квартиру и поймешь, что тебе даже некому подать тарелку супа, ты вспомнишь мои слова!
Анна остановилась на секунду, не оборачиваясь.
— В моей квартире никогда не бывает пусто, Вадим. Там живу я. И мне с собой очень интересно.
Она вернулась к гостям. Вечер продолжался. Максим подошел к ней и протянул тарелку с изысканными закусками.
— Слушай, Ань, я тут подумал… Мы сегодня отмечаем успех. Можем заказать что угодно. Но я знаю одно крошечное место за углом. Там не готовят по рецептам из кулинарных книг, там просто делают потрясающую пасту с морепродуктами. И никто не проверяет, достаточно ли мелко порезан базилик. Пойдем?
— Пойдем, — улыбнулась Анна.
Они вышли из сияющего «Атриума» в прохладу вечернего города. Вадим и его мать остались там, внутри — два памятника ушедшей эпохе, запертые в своих требованиях и правилах.
Сидя в маленьком кафе, Анна ела пасту и слушала, как Максим увлеченно рассказывает о новом конкурсе в Париже. Она чувствовала вкус чеснока, оливкового масла и свободы. Этот вкус был гораздо ярче любого борща.
Она посмотрела на свои руки. На них была капля соуса. Анна не кинулась немедленно затирать её пятновыводителем. Она просто улыбнулась и вытерла её салфеткой. Жизнь была неидеальной, шумной, иногда неряшливой, но она была её собственной.
Когда они прощались у её подъезда, Максим на мгновение задержал её руку в своей.
— Знаешь, Ань… Я никогда не говорил тебе этого, но тогда, год назад, я взял тебя на работу не из жалости. А потому что знал: женщина, которая нашла в себе силы уйти из золотой клетки, сможет построить замок на песке. У тебя есть стержень. И этот стержень — не кулинарный.
— Спасибо, Макс, — она приподнялась на цыпочки и легко коснулась его щеки.
Зайдя в свою квартиру, Анна не включила свет сразу. Она подошла к окну. Город пульсировал огнями. На столе лежал новый эскиз. В раковине стояла одна-единственная чашка из-под утреннего кофе. И на плинтусе — о ужас! — действительно лежала пыль.
Анна улыбнулась, подошла к столу и провела пальцем по запыленной поверхности.
— Завтра вытру, — прошептала она. — Или послезавтра. Сначала я закончу проект школы.
Она включила настольную лампу, и круг теплого света залил чертеж. В этом свете не было места для теней прошлого. Здесь рождалось будущее. И в этом будущем главным ингредиентом была не свекла, а любовь к себе.
