Тихий вечер в квартире на окраине города был мерзко испорчен. Воздух густо пах жареной картошкой с грибами, которыми Анна щедро, как на праздник, накормила неожиданных гостей, и едким одеколоном свекра. Гости, а это были мать и сестра мужа, Лидия Петровна и Ольга, сидели в гостиной, удобно устроившись на диване, который Анна всего пару часов назад застилала свежей чехлой.
Тарелки, крошки, пятна чая на столе — все это осталось в зоне ответственности Анны. Она стояла у раковины, и монотонный звук текущей воды смешивался с обрывками разговора из зала.
— Я тебе говорила, Максим, — раздавался властный голос свекрови, — что пол в прихожей нужно перестелить. Этот линолеум — позорище. У людей ковры из Икеи, а у тебя…
—Мам, не начинай, — прозвучал усталый голос мужа.
—Что «не начинай»? Я о твоем же благополучии. Ольга, подай-ка мне ту шкатулку, что на тумбочке.
Анна вздрогнула, но не обернулась. Она знала эту старую деревянную шкатулку. Лидия Петровна везла ее с собой, словно походный командный пункт, и любила покопаться в ней, делая важные заявления.
Звяканье крышки. Пауза.
—Вот, — сказала свекровь. — Я сегодня в Сбербанке была. Процент по вкладу опять упал. Совсем жить не на что. Надо думать, как активы перераспределять.
Анна выключила воду. В тишине ее спина, повернутая к гостиной, чувствовала на себе три взгляда.
— Анна, иди сюда, — позвала Лидия Петровна негромко, но так, что дрогнуть было невозможно.
Анна медленно вытерла руки полотенцем, уже влажным от десятков таких вытираний, и вышла из кухни. Она не села, остановившись у порога.
— Мы тут с детьми посовещались, — начала свекровь, играя какими-то бумагами. — Оле нужно съехать от своих соседей, они невыносимые. А платить за съемную квартиру — дорого. Мы думаем, что она могла бы пожить здесь. В этой комнате.
Она ткнула коротко остриженным ногтем в сторону маленькой спальни, где стоял Аннин шкаф с книгами и стол с ноутбуком, на котором она иногда, по ночам, пыталась рисовать.
В груди у Анны что-то оборвалось и упало куда-то в темноту.
— А… а где же я? — тихо спросила она, глядя не на свекровь, а на Максима.
Муж смотрел в экран телефона, тяжело развалившись в кресле.
— Ты? — переспросила Ольга, поправляя дорогой шелковый шарф. — Ты же тут все равно только ночуешь. Место много не занимаешь. Можно диван в зале раскладывать. Или… мама говорит, у тебя есть дача от твоей бабушки. Там же домик? Можно там обустроиться. Свежий воздух.
Анна перевела взгляд на Максима. Он поднял глаза, встретился с ней взглядом и тут же отвел его. В его глазах она не прочла ни поддержки, ни протеста. Только раздражение от того, что его втянули в неприятный разговор.
— Макс? — только и смогла выговорить Анна.
— Что «Макс»? — он наконец оторвался от телефона. — Мать логично говорит. Ольге нужна помощь. А дача твоя простаивает. Мы все должны помогать семье. Ты что, против?
Его голос был холодным, отчужденным. В этом «семья» не было места для нее.
— Это моя комната, — сказала Анна, и собственный голос показался ей слабым, чужим. — И дача — моя. Ее мне бабушка оставила.
В гостиной повисло тяжелое молчание. Лидия Петровна медленно закрыла шкатулку. Щелчок прозвучал как выстрел.
— «Моя, моя», — передразнила она ядовито. — А кто за ремонт в этой «твоей» комнате платил? Максим. Кто оплачивает эту квартиру? Максим. Ты что, сама здесь что-то купила? Работаешь ты копеечно. Так что нечего тут воздух сотрясать о своих правах. Сидишь на шее у мужа и воображаешь.
Каждое слово било точно в цель, как годами натренированный удар. Анна почувствовала, как горит лицо, а в глазах встает предательская влага.
— Я готовлю, убираю, стираю, — прошептала она.
—Так это твоя прямая обязанность! — вспыхнула Ольга. — За то, что тебя содержат! А ты даже ребенка родить не можешь нормально, чтобы продолжить род.
Удар ниже пояса. Старая, никогда не заживающая рана. Анна схватилась за косяк двери, чтобы не упасть. Она видела, как Максим помрачнел, но он снова промолчал. Эта тема была и его болью, но сейчас он позволил сестре использовать ее как дубину.
— Все, хватит, — буркнул он наконец, не глядя ни на кого. — Завтра поговорим. Еду сейчас повезете?
Это был сигнал. Свекровь, добившаяся своего — посеяв раздор и продемонстрировав власть, — величественно поднялась. Ольга, довольно улыбаясь, натянула пальто. Они ушли, бросив на прощание несколько небрежных советов по уборке.
Дверь закрылась. В квартире воцарилась гулкая, давящая тишина, нарушаемая лишь тиканьем часов. Анна неподвижно стояла на том же месте. Она слышала, как Максим ходит по спальне, снимает ботинки.
Она начала машинально собирать со стола грязные чашки, тарелки. Звон фарфора казался невыносимо громким.
— Прекрати греметь! — резко крикнул он из комнаты.
Анна замерла. Потом, стиснув зубы, поставила чашки в раковину. Она включила воду, чтобы помыть их, чтобы занять руки, чтобы не думать.
Вдруг свет на кухне погас. Максим выключил рубильник в коридоре.
— Я сказал, хватит греметь. Иди спать.
Темнота была абсолютной. Анна стояла у раковины, мокрая и липкая, чувствуя, как последние капли ее терпения, достоинства, сил медленно и необратимо стекают в черную дыру этой ночи. Она вышла из кухни.
Он стоял в дверном проеме их спальни, силуэтом на фоне света из окна.
— Максим, давай поговорим, — голос ее сорвался. — Как ты мог молчать? Они же…
—Что они? Они — моя семья! — перебил он ее. Голос его был хриплым от злости. — Они говорят правду! Ты годами сидишь у меня на шее. Ты не приносишь в этот дом ни денег, ни детей, ни даже нормального настроения. Одна вечная подавленность. Я устал.
Он сделал шаг вперед, и свет из окна упал на его лицо. Она увидела не любовь, не сожаление, а чистое, неподдельное отвращение.
— Ты не жена, а обуза! — выкрикнул он, и слова повисли в воздухе, как приговор. — Съезжай сейчас же! Убирайся к себе на дачу, в эту свою конуру. Глаза б мои тебя не видели.
Анна отшатнулась, будто от удара. Весь мир сузился до этой темной прихожей и до искаженного лица мужчины, которого она когда-то любила.
И тут случилось странное. Внутри нее все оборвалось, стихло. Паника, боль, страх — все куда-то утекло. Наступила пустота, холодная и беззвучная. Она больше не дрожала.
Она посмотрела на него прямым, абсолютно спокойным взглядом. Взглядом, которого он от нее не ожидал.
— Хорошо, — тихо, но очень четко сказала Анна. — Я съеду. Утром.
Она повернулась, прошла в гостиную и села на край того самого дивана, где только что сидели ее обвинители. Она сидела в темноте, не двигаясь, глядя в черный квадрат окна, где отражалась призрачная тень ее самой.
Максим, ошеломленный ее реакцией, постоял с минуту, что-то буркнул себе под нос и, хлопнув дверью спальни, удалился.
За дверью скоро раздался храп. Анна не шевелилась. Она сидела и смотрела в свое отражение в окне, которое понемногу начинало сереть, предвещая утро. Утро, которое принесет сюрприз. Не для нее. Для него.
Тяжелый, беспокойный сон Максима оборвался в шесть утра. Он ворочался всю ночь, его мозг, возбужденный вчерашним скандалом, никак не мог отключиться. Фраза «Я съеду. Утром» звучала в ушах навязчивым эхом. В ней не было ни истерики, ни мольбы, которые он подсознательно ожидал и на которые был готов отвечать новой вспышкой гнева. Было лишь холодное, спокойное утверждение. Это выбивало его из колеи.
Он повернулся на бок, потянувшись рукой к краю кровати. Пространство было пустым и холодным. Анна так и не пришла спать. Чувство досады, смешанное с каплей непонятной тревоги, поднялось где-то под ложечкой. «И пусть. Надоела», — пробормотал он себе для успокоения, но встал с кровати почему-то тише обычного.
Он вышел в коридор. Квартира была необычайно тихой. Не слышно было привычного шума из кухни, запаха кофе, скрипа половика.
— Анна? — позвал он негромко, скорее по привычке.
Ответом была тишина. Он заглянул в гостиную. Диван был пуст, плед аккуратно сложен в уголке. Он прошел на кухню. Чисто. Слишком чисто. Стол был вытерт до блеска, на рейлинге висела одна-единственная сухая тряпка. Раковина пустовала. Ни одной чашки. Его взгляд упал на холодильник. На его белой поверхности магнитом не было прикреплено ни одной привычной записки со списком продуктов.
Тревога нарастала, превращаясь в беспокойство. Он быстрыми шагами прошел в маленькую спальню, которая была личным уголком Анны. Дверь была распахнута настежь.
Комната опустела. Начисто. Исчез узкий книжный шкаф, освободив полоску грязных обоев на стене. Со стола пропал ноутбук, лампа, коробочки с карандашами и кистями. Даже коврик из-под кресла был убран. Комната превратилась в безликое, пыльное помещение, как на просмотре съемного жилья. От Анны не осталось ни одной вещицы. Только легкий, угасающий запах ее духов — нежные ноты лаванды и дерева.
Максим застыл на пороге. Он почему-то думал, что «съезжу» означало пару сумок и долгие препирательства. Не это стремительное, тотальное исчезновение. Словно ее и не было.
Он вернулся в гостиную, тяжело опустился на диван. Нужно было думать. Звонить ей? Спросить «где ты?» — это выглядело бы слабо. Признать, что ее отсутствие его задело. Нет, так нельзя.
Его пальцы сами потянулись к телефону. Но не к номеру Анны. Он набрал матери.
— Мам, — сказал он, услышав на том конце сонный, но мгновенно насторожившийся голос. — Собраться нужно. У меня.
— Что случилось? С ней что?
—Уехала.
—Как уехала? Куда?
—Не знаю. Вещей нет. Всю свою комнату очистила.
—Сейчас приезжаем. Жди. И Олю не зови, она спит. Сама позвоню.
Через сорок минут в квартиру ворвались, как штормовой ветер. Лидия Петровна, одетая, несмотря на ранний час, в строгий костюм и с безупречной прической, и Ольга, накинувшая на пижаму пальто и с не смытым макияжем с прошлого вечера.
Лидия Петровна, не снимая калош, прошлась по квартире, как следователь по месту преступления. Заглянула в пустую комнату, в шкаф в спальне, где висела только одежда Максима, даже в ванную.
— Исчезла, — констатировала она, возвращаясь в гостиную. В ее голосе звучало не беспокойство, а скорее презрительное удовлетворение. — Ну что же. Сама виновата. Не выдержала простой критики. Истеричка.
— Мам, она сказала «съеду утром» и… всё. Как сквозь землю провалилась, — Максим все еще не мог прийти в себя от скорости произошедшего.
— И прекрасно! — воскликнула Ольга, и ее глаза заблестели. — Значит, поняла наконец свое место. Освободила площадь. Мам, я могу завтра же начать переезжать? В этой комнате можно мою угловую софу поставить, и…
— Подожди, Оля, не торопись, — властно оборвала ее мать. Она села в кресло, приняв позу председательствующего. — Надо думать головой. Она так просто не отступится. У нее там дача. Она могла туда свалить. Это ее единственная ценность.
— Так дача-то ее! — мрачно заметил Максим. — Бабушка ей завещала.
—На бумаге — ее, — с ледяной усмешкой сказала Лидия Петровна. — А кто за нее налоги последние три года платил? Ты приносил квитанции, я оплачивала со своей карты. Помнишь? Говорила: «Пусть это будет наш общий вклад, Максим». У нас есть доказательства финансовых вложений. Это уже аргумент.
Максим смотрел на мать с растущим удивлением. Он смутно помнил те квитанции, которые мама действительно просила его отдать ей, говоря, что у нее есть льготы по оплате. Он не вникал.
— Второе, — продолжала свекровь, отсчитывая пункты на пальцах. — Квартира. Она прописана здесь?
—Нет, — ответил Максим. — Прописана была у своей бабки, в той же деревне, где дача. После ее смерти, вроде, так и не переписалась.
—Идеально, — выдохнула Лидия Петровна. — Значит, никаких прав на жилье не имеет. Только то, что куплено в браке. А что у вас куплено в браке, Максим?
Он растерянно повел плечами.
— Ну… холодильник. Стиральная машина. Телевизор.
—Чеки есть?
—Не знаю… Наверное, нет.
—Всё, что куплено твоей зарплатой, — это твое, — уверенно заявила она, хотя юридическая подоплека этого утверждения была сомнительной. — Она же не работала нормально. Значит, претендовать не может. А вещи свои забрала — и хорошо. Меньше хлама.
Ольга, тем временем, уже ходила по опустевшей комнате, жестикулируя.
— Здесь мы стену снесем, сделаем арку! Мама, это же будет моя гостиная! И платяной шкаф можно в эту нишу. Тут светло.
Она жила в будущем, где эта квартира уже была поделена.
— Но что, если она… вернется? — спросил Максим, задавая вопрос, который не давал ему покоя.
—Вернется? — Лидия Петровна фыркнула. — Куда? На порог? Мы ее не впустим. У нее ключи есть?
—Нет. Один я всегда носил, второй лежал в тумбочке… Его нет.
—Значит, взяла с собой. Не страшно. Сменим замки. Завтра же. За наш счет, Оля, раз уж ты тут будешь жить.
План выстраивался стремительно и жестоко, как атака. Максим чувствовал себя не стратегом, а пешкой, которую двигают более сильные игроки. Ему должно было быть легче. Мать брала все в свои руки. Но внутри оставался неприятный осадок. Что-то было не так. Слишком тихо. Слишком легко.
— Надо действовать на опережение, — сказала Лидия Петровна, и в ее глазах вспыхнул знакомый Максиму с детства огонек борьбы. — Максим, ты съездишь сегодня на ту дачу. Посмотри, там ли она. Не пытайся мириться! Просто разведай обстановку. А я… я подготовлю кое-какие бумаги.
— Какие? — спросила Ольга, заинтересованно присев на подлокотник кресла.
—Расписку. О том, что Анна добровольно отказывается от своих претензий на дачу в обмен на то, что мы не будем требовать с нее компенсацию за… за ремонт в этой квартире. Например. Надо будет ее подписать, когда она, опомнившись, прибежит с повинной головой. А она прибежит. У нее же денег нет. Прожить ей не на что.
Она говорила с такой уверенностью, будто уже видела этот момент. Видела, как униженная Анна стоит на пороге и просит вернуть все назад. И в этот момент ей протянут бумагу и ручку.
Максим смотрел в окно. На улице светало. Холодное, серое утро. Без кофе. Он вдруг с болезненной остротой осознал, что кофеварку покупала Анна. И готовила кофе каждое утро. Теперь этого не будет.
— Ладно, — хрипло сказал он. — Поеду посмотрю.
—И будь тверд, сынок, — сказала мать, вставая и поправляя жакет. — Ты мужчина. Хозяин. Она была обузой, а теперь ты свободен. И семья тебя поддержит. Все наладится.
Она обняла его за плечи, и это должен был быть теплый, материнский жест. Но Максиму стало холодно. Он видел, как Ольга уже достает телефон и начинает фотографировать пустую комнату, вероятно, чтобы отправить снимки подругам или выбрать обои.
Они ушли, оставив его в пустой, непривычно чистой квартире. Эхо их голосов, строящих планы на его жизнь, еще висело в воздухе. Максим подошел к окну в гостиной, тому самому, в которое смотрела прошлой ночью Анна. На подоконнике не было ни пылинки. И он вдруг заметил то, чего раньше не видел.
На идеально чистой поверхности подоконника лежал небольшой, простой белый конверт. Без надписи. Он должен был лежать здесь с самого начала, но его заслонила спинка дивана или он просто не обратил внимания.
Сердце Максима дрогнуло и стукнуло с силой о ребра. Он потянулся и взял конверт. Он был не заклеен. Внутри лежал один-единственный листок, сложенный втрое.
Это не было письмом. Это была распечатка. Скриншот старой переписки из мессенджера. Его переписки. С девушкой из его отдела, с которой три года назад у него был мимолетный, ничего не значащий флирт. Несколько невинных, но двусмысленных фраз с его стороны. И внизу, под скриншотом, было написано от руки, четким, спокойным почерком Анны:
«Для твоей мамы, если захочешь меня очернить. Думаю, она оценит».
Максим выронил листок, будто обжегся. Его бросило в жар. Она знала. Все это время знала. И молчала. И сохранила. И оставила это здесь, как первую, тихую ласточку того «сюрприза», о котором он с такой беспечностью думал прошлой ночью.
Он медленно поднял листок. Рука дрожала. Он посмотрел на чистый стол в кухне. И впервые за долгие годы его охватил не гнев, а щемящий, леденящий страх. Страх перед тем, что эта тихая, покорная женщина, которую он считал открытой книгой, на самом деле была для него абсолютной загадкой.
И эта загадка только начинала открываться.
Листок с распечаткой лежал в руке Максима, словно раскаленный уголек. Этот след старой, забытой неверности, который она сохранила, был хуже крика, хуже скандала. Это было молчаливое, неоспоримое доказательство его неправоты. И она оставила его не для него, а «для мамы». Как снайперский выстрел, рассчитанный на самое уязвимое место в его обороне — на гордыню и авторитет Лидии Петровны.
Он судорожно сунул листок обратно в конверт и спрятал его во внутренний карман пиджака, висевшего на стуле. Руки слегка дрожали. Нужно было думать, действовать. План матери казался теперь хрупким и наивным. Анна не просто сбежала. Она сделала первый ход.
Максим заставил себя пройти на кухню, чтобы включить чайник. Механические действия помогали собраться. Он открыл шкаф — коробка с чаем была на привычном месте. Он потянулся за ней и замер. Рядом, прислоненный к стенке шкафа, стоял еще один конверт. Больше первого, плотный, официальный на вид. На нем не было ни имени, ни отметок.
Сердце упало. Он вытащил его. Конверт был заклеен. Вскрыв его ножом для масла, Максим извлек несколько листов.
Верхний был на бланке. Логотип, реквизиты. «Управляющая компания «Комфорт-Сервис». Официальное уведомление».
Он начал читать, и поначалу слова не складывались в смысл. Юридические формулировки, отсылки к статьям Жилищного кодекса. Потом фразы начали проступать четко, как гвозди:
«…по итогам внеплановой выездной проверки от [дата три дня назад]… в результате визуального осмотра и проведения инструментальных замеров… установлен факт несанкционированного изменения конструкции несущей стены между помещениями… проем шириной 1.8 метра… отсутствие проектной документации и согласований… создает угрозу безопасности…»
Дальше шло требование в тридцатидневный срок предоставить разрешительные документы либо восстановить стену в исходное состояние за свой счет. В противном случае дело будет передано в жилищную инспекцию и в суд с требованием принудительного восстановления за счет собственника.
Собственника. Им был Максим.
Воздух с гулом вырвался из его легких. Он прислонился к столу, чтобы не упасть. Картинка всплыла в памяти с ужасающей ясностью. Три года назад. Мать упорно твердила, что маленькую спальню Анны нужно «облагородить», сделать из нее часть гостиной, «чтобы пространство дышало». Это она нашла «горе-мастера» за дешево, это она настояла, чтобы пробили широкий арочный проем. Анна тогда робко возражала: «А не опасно? Стенка-то толстая». Лидия Петровна отмахнулась: «Что ты понимаешь в дизайне? Все так делают!». Максим, не желая спорить с матерью, промолчал. Мастер, хмурый мужик с перфоратором, что-то бормотал про «перемычку», но в итоге сделал как велели. Пыль стояла столбом неделю.
И все эти три года они жили с этой аркой. Она действительно делала квартиру светлее. И все эти три года тихая, нерешительная Анна помнила. И ждала.
Он лихорадочно перевернул страницу. К уведомлению была приложена копия акта осмотра с подписями представителя УК и какого-то инженера-эксперта частной фирмы. И снова — четкий, знакомый почерк Анны на маленьком стикере, прикрепленном скрепкой:
«Думаю, Лидии Петровне будет интересно оценить и результаты её дизайнерского проекта. Копии направлены также в жилищную инспекцию и соседям снизу (они жаловались на трещины у себя на потолке). Для сведения».
Все было продумано до мелочей. Как часовой механизм. Она не просто ушла. Она начала войну. И первым же залпом накрыла его главную крепость — квартиру. Теперь это был не актив, а проблема. Огромная, дорогая проблема. Восстановление несущей стены — это не ремонт, это катастрофа. Пыль, мусор, тысячи, десятки тысяч рублей. А если суд? Штрафы? И соседи… Теперь они будут знать, откуда у них трещины.
Звонок телефона заставил его вздрогнуть. Мама.
— Максим, ты еще дома? Когда планируешь выезжать на дачу? — голос звучал бодро и деловито.
—Мам, — его собственный голос прозвучал хрипло и чужим. — Приезжай. Срочно. И Олю. Не… не на дачу. Здесь проблема.
—Что такое? Она что, вернулась?
—Хуже. Приезжайте.
Он положил трубку, не в силах объяснять. Он снова посмотрел на официальные бумаги. Его взгляд упал на подпись заявителя, инициировавшего проверку. Четкая подпись: «А.С. Морозова» (девичья фамилия Анны). И дата. Заявка была подана неделю назад. В самый разгар тихого, как он думал, отчаяния Анны. Она уже тогда все решила.
Через двадцать минут раздался резкий, требовательный звонок в дверь. Максим открыл. На пороге стояли Лидия Петровна, уже в другом, но не менее строгом костюме, и Ольга, на этот раз в полном макияже.
— Ну, что за паника? — вошла свекровь, окидывая квартиру оценивающим взглядом, будто ища следы вторжения.
—Это, — Максим молча протянул ей конверт из УК.
Лидия Петровна нахмурилась, достала очки, нацепила их на кончик носа и начала читать. Ее лицо, обычно такое непроницаемое, начало меняться. Брови поползли вверх. Губы плотно сжались, побледнев. Она читала медленно, впитывая каждое слово.
— Что это? Что там? — забеспокоилась Ольга, пытаясь заглянуть через плечо матери.
Лидия Петровна не ответила. Она дочитала, опустила листы и сняла очки. Ее пальцы сжали дужки так, что костяшки побелели.
— Подлая тварь, — выдохнула она тихо, но с такой концентрацией ненависти, что Максиму стало не по себе. — Тихая, серая… И как она посмела?
—Что там, мам?! — взвизгнула Ольга.
—Акт о незаконной перепланировке, — холодно произнесла свекровь. — Той самой арки, которую ты так хвалила, Оля. Она написала заявление. Подняла всех на уши.
—Так это же… это нужно стену обратно закладывать? — в голосе Ольги прозвучал настоящий ужас. — Но это же мой будущий проем! Это моя арка! Нет, вы что! Это невозможно!
—Возможно, — мрачно сказал Максим. — Требуют. Иначе суд и все за мой счет.
—Но мы не позволим! — вспыхнула Ольга, обращаясь к матери. — Мам, ты же разберешься! У тебя есть знакомые!
—Молчи! — рявкнула Лидия Петровна, и Ольга замолчала, словно щелкнули выключателем. Свекровь снова надела очки и перечитала акт, уже вчитываясь в детали. — Частная экспертиза… Копии соседям… Жилищная инспекция… — она говорила шепотом, как бы вычисляя слабые места. Потом резко подняла глаза на Максима. — Первый конверт? Ты сказал, был первый конверт.
Максим, нехотя, вытащил из кармана первый листок и протянул матери. Она схватила его, прочла скриншот и записку. Ее лицо исказила гримаса глубокого, ледяного презрения.
— Шантаж. Примитивный, женский шантаж, — процедила она. — Боится, что мы ее выставим в дурном свете, вот и пытается взять нас на слабо. Наша задача — не поддаваться. Оля, успокойся. Это бумажная волокита. Мы с этим разберемся. Максим, ты едешь на дачу. Ты должен с ней поговорить. Жестко. Объяснить, что такие шутки плохо кончаются. Что она останется без всего.
—Мам, после этого? — Максим махнул рукой в сторону акта. — Она послушает?
—Она должна испугаться! — голос Лидии Петровны зазвенел сталью. — Она одна. У нее нет денег, нет поддержки. Она рассчитывает, что мы запаникуем и пойдем на уступки. Мы покажем ей, что ошибается. Покажем силу. Оля, едем со мной. У меня есть друг в администрации, нужно выяснить, насколько это серьезно. Максим, действуй.
Они снова ушли, оставив его в тишине, но теперь эта тишина была иной. Она была звонкой от невысказанных угроз и густой от страха. План матери — силовой нажим — казался ему внезапно устаревшим и беспомощным, как танк против дрона. Анна ударила точно, с дистанции, по самому больному. И было ощущение, что это только первый выстрел.
Максим посмотрел на часы. Было еще рано. Он должен был ехать. Но теперь поездка на дачу виделась ему не разведкой, а капитуляцией. Он шел просить, хотя по сценарию матери должен был диктовать условия. Он взял ключи от машины, но чувствовал себя не хозяином положения, а пешкой, которую переставили на опасное поле.
Перед выходом он еще раз прошелся взглядом по гостиной, по злополучной арке, которая теперь выглядела не элементом дизайна, а доказательством преступления. Его взгляд упал на розетку у плинтуса. Рядом с ней лежал маленький, черный, пыльный предмет. Он наклонился. Это была карта памяти microSD. Такая, что используется в телефонах или диктофонах. На ней был наклеен кусочек белого скотча, и на нем было написано тем же почерком: «Часть 1. Для протокола».
Он поднял карту. Она была легкой, почти невесомой, но в его руке она потяжелела свинцом. Что на ней? Еще скриншоты? Документы? Дневник?
Он не мог сейчас это проверить. У него не было под рукой адаптера. Он зажал карту в кулак, сунул в тот же карман, где лежал первый конверт. Теперь у него в кармане лежали два снаряда, подложенных его женой. И он вез с собой третий, невзорвавшийся.
Он вышел из квартиры, щелкнул замком. Знакомый звук. Но теперь это звучало как щелчок предохранителя. Путь на дачу был долгим. Дорога давала время подумать. И чем больше он думал, тем яснее понимал: он не знает женщину, с которой прожил столько лет. Он жил рядом с тихим, терпеливым противником, который все это время составлял досье. И сейчас это досье начало раскрываться.
Он мотнул головой, пытаясь стряхнуть наваждение. «Сила, — повторял он про себя материнский наказ. — Нужно показать силу». Но слова теряли смысл, разбиваясь о холодную, железную логику акта из Управляющей компании и о молчаливый упрек крошечной карты памяти в его кармане.
Дорога на дачу заняла больше двух часов. Последние двадцать километров — убитая грунтовка, петляющая между мрачными, голыми зимними полями. Максим почти не помнил, как вел машину. Его мысли лихорадочно метались между папкой из УК, крошечной картой памяти в кармане и лицом матери, искаженным яростью. Он повторял про себя установку: «Жестко. Показать силу. Она должна испугаться». Но слова рассыпались, как песок.
Домик, доставшийся Анне от бабушки, стоял на окраине деревни, в конце ухабистой улицы. Небольшой, бревенчатый, с резными наличниками, которые он когда-то, в начале их брака, с усмешкой назвал «деревенским китчем». Сейчас из трубы печки вился тонкий, почти прозрачный дымок. Она была здесь.
Он заглушил двигатель и несколько минут сидел в тишине, глядя на запертую калитку. Ему вдруг показалось унизительным выходить, стучать, просить впустить. Он всегда просто входил. Но сейчас это была ее территория. В буквальном и переносном смысле.
Наконец, он вышел из машины. Морозный воздух обжег легкие. Он толкнул калитку — она была не заперта. Во дворе был порядок: расчищена узкая дорожка к крыльцу, аккуратно сложены несколько поленьев под навесом. Ничего лишнего. Тоже ее почерк.
Он поднялся на три ступеньки и постучал в дверь. Стук прозвучал глухо и одиноко. Тишина в ответ затянулась. Он уже собрался стучать сильнее, когда услышал щелчок засова.
Дверь открылась нешироко. В проеме стояла Анна. Она была в простых теплых спортивных штанах и объемном свитере, волосы собраны в небрежный хвост. Без макияжа. Она выглядела… спокойной. Не раздавленной, не плачущей, а собранной и невероятно спокойной. Этот покой был страшнее любой истерики.
— Ну что, приехал разведку делать? Или выгонять? — спросила она первая. Ее голос был ровным, без тени вызова или страха. Констатация факта.
—Пусти, — буркнул Максим, стараясь, чтобы в голосе звучала власть.
—Не думаю, что нам есть о чем говорить. Ты все сказал прошлой ночью.
—Анна, пусти. Это не шутки. Ты что наделала с этой экспертизой?
Она молча вздохнула, чуть отступила и пропустила его внутрь. Дом был чист и тепл. Пахло деревом и печеной картошкой. Скромная обстановка: старая деревянная мебель, книги на полках, на столе стоял ноутбук. Ее крепость.
Он не стал раздеваться, остался стоять посреди комнаты.
— Ну? — сказал он, пытаясь взять инициативу. — Объяснишься? Это что, детский сад? Жаловаться пошла?
—Да, Максим, — кивнула она, глядя ему прямо в глаза. — Пошла жаловаться. Во все инстанции, до которых смогла дотянуться. И это только начало.
Он не ожидал такой прямой атаки.
—Ты с ума сошла? Ты понимаешь, какие убытки? Это же моя квартира! Надо стену заново строить!
—Твоя? — она мягко переспросила. — Квартира, купленная тобой до брака, да. Но ремонт, коммуналка, жизнь — это наши общие деньги. Вернее, деньги, которые я в это вкладывала. Или ты думаешь, что твоя зарплата покрывала всё?
Она подошла к столу, открыла папку, лежавшую рядом с ноутбуком, и вынула оттуда стопку бумаг.
—Вот. Распечатки моих банковских переводов за последние пять лет. С моей карты на твою. С пометками: «коммуналка», «стройматериалы», «продукты», «ремонт ванной». Небольшие суммы, да. По пять, семь, десять тысяч. Но сложи их. И умножь на шестьдесят месяцев.
Она протянула ему верхний лист. Он машинально взял. Столбцы цифр, даты. Его карта. Его адрес. Он смутно помнил, что иногда она просила его карту, чтобы «оплатить что-то через интернет». Он не вникал.
— Это… это мелочи, — пробормотал он, но в голосе уже не было прежней уверенности.
—Для тебя — мелочи. Для меня — половина моей зарплаты репетитора. Которую ты и твоя мама презирали как «копеечную». На эти «копейки» мы жили, Максим. И я имею на них право. Юридически подтвержденное право.
Она положила перед ним следующую пачку.
—А вот это — интереснее. Аудиодневник. Вернее, его расшифровки. Я начала записывать наши разговоры, точнее, разговоры вашей семьи, девять месяцев назад. После того как твоя мать впервые предложила меня «временно» переселить на дачу, чтобы Ольга пожила в моей комнате. У меня есть всё. Твое молчание, когда меня оскорбляли. Обсуждения, как разделить мое имущество. Вчерашний разговор, где ты назвал меня обузой. И сегодняшний «семейный совет» утром. Голоса, имена, даты.
У Максима похолодели руки. Карта памяти в кармане внезапно стала обжигать.
—Это… это незаконно! Суд не примет!
—Примет, — спокойно парировала она. — Если запись сделана мной в моем же жилище и на ней нет сведений, составляющих государственную или иную специально охраняемую тайну. А обсуждения, как выселить жену и поделить ее дачу, к тайнам не относятся. Это доказательство морального вреда и сговора. Особенно цитаты твоей матери. У нее очень… узнаваемый голос.
Он молчал, подавленный шквалом фактов. Его «силовая операция» провалилась, не успев начаться.
— Зачем? — наконец вырвалось у него. — Почему молчала? Почему не сказала?
—Потому что ты бы не услышал, Максим, — в ее голосе впервые прозвучала усталость, но не слабость, а глубокая, многовековая усталость. — Ты перестал меня слышать года три назад. Твоим единственным авторитетом стала мать. Мои слова для тебя были фоном, как шум холодильника. Мне нужно было собрать доказательства. Не для тебя. Для суда. Для того чтобы, когда вы решите, что я — обуза, которую можно выкинуть на улицу без гроша, у меня был весомый ответ.
Она взяла со стола еще один лист.
—Экспертиза несущей стены — часть этого ответа. Управляющая компания действует по закону. Твоя мать, наняв шабашника без проекта, — нет. Ущерб оценивается не только в восстановление стены. Соседи снизу уже подали претензию о возмещении ущерба их отделке из-за трещин. Я предоставила им контакты того самого «мастера» и… твоей мамы, как заказчика работ.
Максим закрыл глаза. Картина маслом: мать, разговаривающая с юркими соседями, требующими деньги.
—Чего ты хочешь? — спросил он глухо, понимая, что это уже не его вопрос, а начало переговоров на капитуляцию.
—Я хочу развода, — четко сказала Анна. — Через суд. С разделом того, что по закону является совместно нажитым. С компенсацией морального вреда, подтвержденного аудиозаписями. С возмещением моих финансовых вложений в квартиру. И с официальным, нотариальным отказом тебя и твоих родственников от каких-либо претензий на этот дом и землю. Дачу моей бабушки.
— Мама никогда не согласится…
—Твоя мама, — перебила его Анна, и в ее голосе впервые прозвучала сталь, — будет соглашаться. Потому что альтернатива — это суд, где будут фигурировать не только эти финансовые документы и экспертиза, но и аудиозасиси, где она обсуждает, как обойти закон, и признание факта причинения ущерба дому. А еще — скриншоты твоей переписки, которые я при случае могу отправить не только ей, но и, скажем, в отдел кадров твоей работы. У вас же там строгий этический кодекс, да?
Она не угрожала. Она просто излагала расклад сил. И этот расклад был катастрофическим.
— Ты… ты все это время притворялась? — с трудом выдавил он.
—Я все это время выживала, Максим, — поправила она его. — В доме, где меня не уважали. Рядом с мужем, который меня предал. В окружении людей, которые видели во мне обслуживающий персонал. Я не жена, ты прав. Я была твоим тихим кошмаром. Который терпел слишком долго. А теперь этот кошмар закончился. Проснись.
Она подошла к двери и открыла ее. Морозный воздух ворвался в дом.
— Всё. Разговор окончен. Обсуди условия со своей семьей. У тебя есть три дня. Потом я подаю все документы в суд и начинаю официальную процедуру. Не пытайся давить, угрожать или приходить с матерью. Следующий наш разговор — только в присутствии моего адвоката.
Максим стоял, не в силах пошевелиться. Он смотрел на эту женщину и не узнавал ее. В ней не было ничего от той покорной, уставшей Анны. Перед ним был стратег, хладнокровный и беспощадный.
Он молча вышел на крыльцо. Дверь мягко, но твердо закрылась за ним. Щелчок засова прозвучал громко, как приговор.
Он дошел до машины, сел за руль. Руки дрожали так, что он с трудом вставил ключ в замок зажигания. Он посмотрел в зеркало заднего вида. Его собственное лицо, бледное, с тенью паники в глазах, казалось ему чужим.
Он вытащил из кармана ту самую карту памяти. «Часть 1. Для протокола». Теперь он понимал, что это значит. Это был не физический носитель. Это был символ. Символ того, что у него в руках лишь крошечная часть информации. А основная база, вся мощь собранных против него доказательств, была здесь, в этом бревенчатом доме, под защитой женщины, которую он считал слабой.
Он завел машину и медленно поехал обратно. По дороге в город, в свою квартиру с незаконной перепланировкой, к матери, которая думала, что они ведут наступление. Он вез ей не победу, а ультиматум. И впервые за долгие годы он почувствовал себя не сыном и не хозяином, а побежденным, который даже не понял, когда проиграл войну.
Обратная дорога в город слилась в одно мучительное пятно. Максим не слышал ни шума мотора, ни голоса диктора в радио. В ушах звенела тишина, которая была в доме Анны после того, как закрылась дверь. Тишина, полная безразличия и окончательности. Он прокручивал в голове ее слова, ее спокойный, неумолимый голос, перечисляющий статьи его поражения: аудиодневник, переводы, экспертиза, суд.
Он въехал во двор своей многоэтажки, но не мог заставить себя выйти из машины. Ему нужно было идти наверх и рассказать матери. Передать этот ультиматум. Представить, как ее лицо, всегда такое уверенное, будет искажаться от гнева и беспомощности. Эта мысль вызывала не злорадство, а животный страх. Он боялся ее реакции больше, чем угроз Анны. Потому что с Анной всё было ясно: война, условия, сроки. С матерью же была непредсказуемая буря.
Мобильный телефон завибрировал в кармане. Лидия Петровна. Он смотрел на экран, пока звонок не оборвался. Через секунду зазвонил снова. Настойчиво, как тревога.
Максим выдохнул струю пара и ответил.
— Где ты? Почему не берешь трубку? — голос матери был сжат, как пружина.
—Я во дворе. Сейчас поднимусь.
—Что там? Она там? Что сказала?
—Всё. Сейчас всё расскажу.
Он отключился, не в силах объяснять по телефону. Поднялся на лифте. Дверь в квартиру была приоткрыта. Изнутри доносились голоса. Не только матери и Ольги. Еще один — визгливый, незнакомый женский.
Максим вошел. В прихожей, не снимая дубленки, стояла полная женщина лет пятидесяти с красным от гнева лицом. Лидия Петровна, бледная, с тонко сжатыми губами, пыталась ее о чем-то убедить. Ольга жался у стены, испуганно глазевшая на незнакомку.
— Вот и ваш сын! — рявкнула женщина, замечая Максима. — Идеальный семьянин! Квартиру всю разнесли, а теперь мы, соседи, должны по швам трещать!
—Нина Степановна, успокойтесь, пожалуйста, мы всё решим, — говорила Лидия Петровна, но в ее голосе уже не было прежней властности, была липкая, фальшивая убедительность.
—Какое «решим»? У меня в гостиной трещина по всему потолку! Штукатурка сыпется! Обои разошлись! Я только в прошлом году сделала евроремонт! Вы представляете?
Соседка снизу. Та самая. Анна успела. Она не просто «предоставила контакты». Она, видимо, лично спустилась и показала акт экспертизы.
— Я… я не знал, — глупо проговорил Максим.
—А кто знал? Я, что ли? — женщина ткнула пальцем в сторону Лидии Петровны. — Эта… эта дизайнерша знала! Она тут команду строителей-разрушителей приводила! Перфоратор долбил так, что люстра у нас танцевала! А вы мне говорили: «Ремонт мелкий, ничего страшного». Страшно стало сейчас!
Она достала из сумки скомканный лист бумаги и швырнула его на тумбу в прихожей.
— Смета! От строительной фирмы. Восстановление потолка, выравнивание, покраска, замена обоев. Сумма — вот она, жирным шрифтом. Или вы мне все это в течение недели делаете, или я вместе с этой вашей бумагой из УК иду в суд и требую возмещения ущерба и морального вреда! И чтобы вас обязали эту стену вашу вернуть на место в кратчайшие сроки! Понятно?
Не дожидаясь ответа, она фыркнула, развернулась и вышла, громко хлопнув дверью.
В квартире повисла гробовая тишина. Лидия Петровна медленно подошла к тумбе, взяла смету. Ее рука дрожала. Она посмотрела на цифры, и ее лицо посерело.
— Мам? — тихо позвала Ольга. — Что там?
—Шестьдесят… семьдесят тысяч, — прошептала Лидия Петровна. Она подняла на Максима взгляд, в котором плескалась паника, замаскированная под ярость. — Ну? Что там у тебя? Что сказала эта… твоя жена?
Максим снял куртку, прошел в гостиную, тяжело опустился на диван. Он почувствовал себя смертельно усталым.
— Она сказала, что подает на развод. Через суд. С разделом всего, что нажито. С компенсацией морального вреда на основе аудиозаписей. С требованием вернуть все ее деньги, которые она переводила на мою карту. И с отказом всех нас от дачи.
—Какие аудиозаписи? — мгновенно насторожилась Ольга.
—Она записывала нас. Девять месяцев. Все наши разговоры. Про дачу, про комнату, вчерашний скандал… И сегодняшний утренний совет тоже.
Лидия Петровна замерла. На ее лице отразилось стремительное осмысление. Она поняла быстрее всех.
— Провокация! Подлая, мелочная провокация! — выкрикнула она, но в крике этом был надлом. — Она не посмеет! Суд не примет эту туфту!
—Примет, — устало повторил Максим слова Анны. — Примет, если нет гостайны. И у нее не только записи. У нее распечатки всех своих переводов мне за пять лет. И акт из УК. И теперь вот, — он кивнул в сторону прихожей, где лежала смета, — смета от соседки. Она всех уже поставила в известность.
Ольга медленно сползла по стене на пол, уставившись в пространство.
—Значит… значит, моя комната… — начала она.
—Твоей комнаты нет! — взорвалась Лидия Петровна, обрушивая весь свой накопленный гнев на дочь. — Из-за твоего вечного нытья «хочу, хочу, хочу»! Если бы не ты, мы бы не начали это обсуждать! Она бы ничего не записала!
—Я?! — взвизгнула Ольга, подскакивая. — Это ты все затеяла! Это ты хотела дачу ее отжать! Это ты нашла этих козлов-строителей, которые стену сломали! Ты во всем виновата! Теперь у меня из-за тебя никакой квартиры не будет, и эта сука-соседка еще с меня денег потребует!
— Молчи, дура! Ты всегда была дурой! Сидишь на моей шее, как и она! — Лидия Петровна сделала шаг к дочери, и та инстинктивно отпрянула.
Максим смотрел на них, на этих двух самых близких женщин, которые минуту назад были единым фронтом, а теперь рвали друг друга в клочья. В его голове пронеслись слова Анны: «Ваш семейный совет». Вот он, этот совет, во всей красе.
— Хватит! — крикнул он неожиданно громко. Обе женщины замолчали, уставившись на него. — Хватит орать! Надо решать, что делать. У нас три дня. Потом она идет в суд.
—Никуда она не идет, — сквозь зубы прошипела Лидия Петровна, но уже без прежней уверенности. — Надо давить. Запугать. У меня есть знакомый…
—Мама, какие знакомые?! — закричал Максим, вскакивая. — Ты что, не поняла? Она не боится! У нее уже все ходы просчитаны! Она нас уже победила! Соседи, УК, жилинспекция, суд… Она выстроила всю цепочку! Запугивать ее? Да она сама нас сейчас по всем статьям запугала!
Он впервые в жизни кричал на мать. И от этого чувствовал не облегчение, а жуткую, тошнотворную пустоту.
Лидия Петровна отступила на шаг, смотря на него широко раскрытыми глазами. Она увидела не сына, а другого человека. Сломленного, отчаявшегося и… обвиняющего.
— Так… так что же ты предлагаешь? — спросила она ледяным тоном.
—Думаю, — сказал Максим, снова садясь и опуская голову в ладони. — Думаю, надо соглашаться на ее условия.
—Какие условия? — вскрикнула Ольга.
—Развод. Отказ от дачи. Компенсация ее денег. И… и оплата восстановления этой чертовой стены и ущерба соседке.
—Это невозможно! — взвыла Ольга. — У меня таких денег нет!
—А у меня есть? — мрачно спросил Максим. — У меня накоплений ноль. Вся зарплата уходила на жизнь. А ты, мама? Ты же собиралась менять замки за свой счет. Где деньги?
Лидия Петровна молчала. Ее гордая осанка сломалась. Она выглядела вдруг постаревшей и уязвимой.
—У меня… есть небольшие накопления. На похороны, — тихо сказала она.
—На похороны… — с горькой усмешкой повторил Максим. — Их, наверное, и хватит, чтобы соседке потолок залатать. А стену? А Анне? Откуда?
Он посмотрел вокруг. Взгляд упал на ключи от машины, которые он бросил на тумбу.
—Машину, — прошептал он. — Придется продавать машину.
Это прозвучало как приговор. Его иномарка, не новая, но ухоженная, была его последним символическим атрибутом успеха, мужской самостоятельности. Все, что осталось.
— Нет! — взмолилась Ольга. — Как же я тогда? Мне же на работу ездить!
—На автобусе, — безжалостно бросил Максим. — Как все. Или ищи себе другого дойного бычка. Твой брат им больше не является.
Он поднялся и пошел в спальню, оставив их в гостиной. Ему нужно было побыть одному. За закрытой дверью он слышал приглушенные звуки ссоры: всхлипывания Ольги, низкий, злой голос матери, что-то ей говорящей.
Он лег на кровать, на ту самую, где прошлой ночью спал один. Осознание полного краха накрыло его с новой силой. Он потерял жену, которая оказалась чужим, опасным человеком. Он терял уважение и контроль в глазах матери. Он терял сестру, которая видела в нем только ресурс. Он терял машину. Он мог потерять квартиру, погрязнув в долгах по ремонту и судам.
И самое страшное — он понимал, что заслужил это. Каждое ее молчаливое отступление, каждая ее невысказанная обида, каждое его равнодушное кивание в адрес насмешек матери — всё это вернулось бумерангом. Не громом с небес, а тихой, методичной, неумолимой работой женщины, которую он перестал замечать.
В кармане брюк нащупал ту самую карту памяти. «Часть 1. Для протокола». Он представил, что там может быть. Голос матери: «Надо ее выселить». Его собственный голос: «Ты не жена, а обуза». Смех Ольги. Циничные расчеты.
Он достал карту, сжал в кулаке, потом с силой швырнул в стену. Пластик отскочил и закатился под кровать. Бесполезный жест. Настоящие доказательства были в безопасности, у нее. А это была лишь физическая метафора его поражения.
В дверь постучали. Не настойчиво, как обычно стучала мать, а неуверенно.
—Максим? — это был ее голос, но без прежней стали. — Выходи. Надо… надо решать.
Он понял, что это и есть момент капитуляции. Мать готова говорить. Не как командир, а как проигравшая сторона. Но эта победа не приносила ему никакого удовлетворения. Только горечь и леденящий душу страх перед будущим, в котором его ждали пустая квартира с дырой в стене, долги и тихая, безразличная ненависть тех, кого он когда-то считал своей опорой.
Прошло два дня. Сорок восемь часов мучительного бездействия и тягостных разговоров по кругу. Квартира превратилась в штаб проигравшей армии. Воздух был спертым, пропитанным запахом старой еды, беспорядком и страхом.
Максим почти не спал. Он бродил по комнатам, пытаясь оценить масштаб катастрофы. Стену, конечно, надо было восстанавливать. Он обзвонил несколько строительных фирм. Цены варьировались от чудовищных до запредельных. Даже продажа машины покрывала бы лишь часть расходов: саму стену и, возможно, долю соседке. А еще нужно было отдать Анне ее деньги. Он сел с калькулятором и своими же банковскими выписками, которые с трудом выгрузил из приложения. Сопоставлял даты с ее распечатками. Цифры сходились. Сумма за пять лет набиралась внушительная. Он никогда не думал о ней в совокупности, а воспринимал каждую транзакцию как нечто разовое, незначительное. Теперь же это сложилось в гору, которая могла обрушиться на него.
Лидия Петровна сидела в гостиной, уставившись в одну точку. Ее непоколебимая уверенность дала трещину. Она не говорила о знакомых, не строила планов. Она молчала, и это молчание было страшнее любой истерики. Она перебирала в руках ту самую деревянную шкатулку, но уже не как символ власти, а как некий талисман, будто ища в ней ответ.
Ольга, проныв первые сутки, внезапно собрала свои разбросанные по квартире вещи и заявила, что уезжает к подруге.
—Я не могу здесь находиться! Вы меня в эту яму втянули! — кричала она, швыряя в сумку косметику. — Пусть она подает в суд на вас, а не на меня! Я тут ни при чем!
—Ты была «ни при чем», когда делила ее комнату? — мрачно бросил Максим, не глядя на сестру.
—Это ты во всем виноват! Не смог жену в узде держать! — Ольга захлопнула дверь, и ее каблуки застучали по лестничному пролету.
Они остались вдвоем с матерью. В тишине, которую нарушало лишь тиканье часов и гул холодильника.
На третий день, ближе к вечеру, когда сумерки сгущались за окном, раздался осторожный, негромкий стук в дверь. Не резкий, как у соседки, и не настойчивый, как у почтальона. Скорее, вежливый.
Максим и Лидия Петровна переглянулись. Кто это мог быть? Анна? Нет, она сказала — только через адвоката. Соседка? Она обещала прийти с рабочими через неделю. Может, из УК?
Максим медленно подошел, посмотрел в глазок. На площадке стояла пожилая женщина, соседка снизу, та самая, баба Таня. Но не та, что приходила скандалить. Она стояла одна, в обычном домашнем халате и тапочках, в руках держала небольшую кастрюльку, прикрытую полотенцем.
Максим, удивившись, открыл дверь.
— Здравствуйте, — сказала баба Таня, не пытаясь войти. — Извините, что беспокою. Можно на минуточку?
Она говорила тихо, без прежней агрессии.
— Входите, — буркнул Максим, отступая.
Лидия Петровна настороженно приподнялась с кресла.
— Простите за вторжение, — начала соседка, ступая на пол прихожей. — Я, собственно… насчет того инцидента. Я тут подумала. Да и мужа своего покойного вспомнила. Он у меня тоже был горячий, мог наговорить лишнего. — Она посмотрела прямо на Максима. — Твоя-то, Анна, хорошая женщина. Тихая, несчастная. Я снизу всё слышала. Как её топчут-то.
Максим почувствовал, как кровь приливает к лицу от стыда.
— Что вы хотите? — холодно спросила Лидия Петровна, вставая. — Если насчет сметы, мы…
—Да не насчет сметы! — махнула рукой баба Таня. — Хотя ремонт, конечно, сделать надо, потолок мне жалко. Я насчёт другого. Я к ней, к Анне-то, после вашего скандала заходила. На дачу. Пирожков отнесла. Меня, видите ли, совесть заела. Сижу я тут под вами, всё слушаю, да молчу. А она тут одна, безродная.
Она поставила кастрюльку на тумбу в прихожей.
—Это вам, супчик. Думаю, не до готовки сейчас. — Потом вытащила из кармана халата сложенный вчетверо листок. — А это… Это я ей отдала. Но она сказала, что вам, наверное, виднее, что с этим делать.
Максим взял листок. Это была распечатка. Не официальный документ, а что-то из интернета. Статья. Заголовок: «Диктофонные записи как доказательство в гражданском процессе. Позиции судов». В тексте были выделены желтым маркером ключевые фразы: «…допустимы, если не нарушают права третьих лиц…», «…могут подтверждать факт оскорблений, угроз…», «…особое значение придается, если запись сделана в жилище заявителя…».
На полях, знакомым почерком Анны, было приписано: «Нина Степановна, спасибо за беспокойство. Но это уже не нужно. У меня есть копии всего. А им, думаю, полезно будет ознакомиться с судебной практикой. Чтобы зря не надеялись».
Максим передал листок матери. Та пробежала глазами по тексту, и рука с бумагой опустилась.
— Зачем вы это принесли? — спросила Лидия Петровна, и в ее голосе не было уже ни злости, лишь усталое недоумение.
—Да вот, как бы сказать… Предупредить хотела, — баба Таня вздохнула. — Она, Анна-то, не злая. Но её, видно, до самого донышка достали. И она всё подготовила. Юриста нашла, говорят, хорошего. Бумаги все собрала. И мне… — соседка замялась, — она копию одной бумажки дала. Не той, что в УК. Другой.
Она достала еще один, совсем небольшой клочок бумаги, явно оторванный от бланка. Это была копия квитанции об оплате. Сумма небольшая. Назначение платежа: «Предварительная консультация и анализ документов для подготовки искового заявления о расторжении брака с разделом имущества и взыскании морального вреда». Фамилия юриста. И дата. Дата была две недели назад.
— Она не сгоряча, — тихо сказала баба Таня. — Она давно готовилась. Это я поняла. И подумала: вы тут теперь, наверное, метаться будете, думать, как бы её обойти. Да не выйдет. Она вас на три хода вперед обставила. Мой покойный муж шахматистом был, я знаю, как это бывает.
Лидия Петровна молчала, глядя на квитанцию. Вся ее теория о «женской истерике», о «тихом срыве» рассыпалась в прах. Это была спланированная, оплаченная и выверенная операция.
— Зачем вы нам это всё говорите? — наконец выдавил Максим. — Вы же на ее стороне.
—На стороне правды, сынок, — покачала головой соседка. — А правда в том, что вы её довели. Все. И ты, и мать твоя, и сестра. Я снизу всё слышала. Как над человеком измывались. Она не жаловалась никогда. Молчала. А вы думали — слабая. Слабые так не умеют. Слабые плачут и бегут. А сильные — копят тихо и бьют точно. Вот она какая оказалась.
Она поправила халат.
—И насчет потолка… Не залатать мне его за ваши деньги, а заменить надо весь. Но… я подожду. Пока вы со своими делами не разберетесь. А там видно будет. Только стену эту, ради Бога, приведите в порядок. А то, правда, страшно.
Сказав это, баба Таня повернулась и вышла, тихо прикрыв за собой дверь.
В прихожей снова повисла тишина. Но теперь она была иной. В ней не было паники. Было осознание. Полное и безоговорочное.
Максим посмотрел на мать. Она стояла, прислонившись к стене, с квитанцией в руках. В ее глазах, всегда таких цепких и живых, было пусто.
— Она права, — хрипло сказала Лидия Петровна. — Мы её довели. Я… я довела.
Это было самое страшное. Признание. Не просто поражения в битве, а собственной неправоты. Для женщины, которая всегда была уверена в своей правоте, это было равносильно крушению всего мира.
— Что же нам делать, мама? — спросил Максим, и в его голосе звучала не злость, а отчаяние ребенка.
—То, что она сказала, — безжизненно ответила мать. — Соглашаться на все условия. Продавай машину. Мои… мои похоронные деньги тоже бери. Отдай ей всё, что она просит. Отказ от дачи я подпишу. И соседке… соседке потом как-нибудь. Лишь бы это закончилось.
Она подняла на него взгляд. В нем не было ни капли прежней силы.
—Максим, прости. Я… я всё испортила.
Она медленно пошла в гостиную, опустилась в кресло и закрыла глаза, как очень старая и уставшая женщина.
Максим остался один в прихожей. Он смотрел на кастрюльку с супом, на листок с судебной практикой. Неожиданное сочувствие соседки, которое было горше любой злорадной мести, обнажило самую суть произошедшего. Это не была война равных. Это было возмездие. Возмездие за годы унижения, за пренебрежение, за эгоизм, за слепоту.
И он, и его мать, и Ольга — все они были не жертвами коварной интригантки, а палачами, доведшими тихого человека до состояния, когда у того не осталось иного выхода, кроме как превратиться в холодного и расчетливого стратега.
Он взял кастрюльку, отнес на кухню. Снял крышку. Пахло домашним куриным бульоном и лавровым листом. Простая, дешевая еда. Такая, какую он когда-то, в начале их жизни с Анной, очень любил. Потом вкусы изменились, стали «тоньше». А может, просто перестал ценить простое.
Он налил суп в тарелку, поставил на стол. Сесть и есть один в этой пустой, разрушающейся квартире было невыносимо. Но он сел. Он поднес ложку ко рту. Суп был вкусным. Теплым. Человечным.
И в этот момент он понял, что потерял навсегда. Не просто жену, не просто деньги или покой. Он потерял то тепло, ту простую человечность, которую сам же и растоптал, даже не заметив её ценности. И это была потеря, которую никакие деньги, никакие стены и никакие суды не могли возместить.
За окном окончательно стемнело. Завтра нужно было звонить Анне. Или её адвокату. Начинать унизительный, но необходимый процесс капитуляции. Процесс расплаты.
Четвертый день начался с телефонного звонка. Максим, дремавший на диване в одежде, вздрогнул и уронил пустой стакан, который стоял у него на груди. Он посмотрел на экран. Незнакомый номер. Городской.
Сердце заколотилось. Он откашлялся, стараясь придать голосу твердость, и ответил.
—Алло?
—Доброе утро. Это адвокатский офис «Правовой стандарт». Говорит помощник адвоката Марины Сергеевны Каревой. Я по поручению нашей доверительницы, Анны Морозовой. Вы можете подъехать сегодня в одиннадцать утра для предварительного обсуждения проекта мирового соглашения? Адрес: улица Советская, 42, офис 305.
Голос у девушки был вежливым, безличным и не допускающим возражений. Не «не хотите ли», а «можете ли». Протокольный тон окончательно добил в Максиме последние остатки иллюзий о том, что что-то можно изменить или выторговать.
—Да… Да, могу, — ответил он.
—Отлично. Ждем вас в одиннадцать. До свидания.
Связь прервалась. Максим опустил телефон. Предварительное обсуждение. Проект. Мировое соглашение. Каждое слово звучало как гвоздь в крышку гроба их брака. И гроба его прежней жизни.
Он поднялся, зашатавшись, пошел в ванную. В зеркале на него смотрел незнакомец с осунувшимся, небритым лицом и красными прожилками в глазах. Он попытался побриться, но рука дрогнула, и лезвие оставило тонкий порез на щеке. Капля крови выступила и медленно поползла вниз. Он не стал ее стирать.
Лидия Петровна вышла из спальни. Она была одета, причесана, но казалась пустой оболочкой. Она молча наблюдала, как он натягивает единственный приличный пиджак.
—Ты едешь? — тихо спросила она.
—Да. К адвокату.
—Скажи ей… — мать замолчала, губы ее задрожали. — Скажи, что я подпишу всё, что нужно. И прости… если сможет.
Максим лишь кивнул. Слова потеряли всякий смысл.
Офис «Правового стандарта» оказался в современном бизнес-центре. Стекло, хром, тихий гул кондиционеров. Максим, в своем помятом пиджаке, чувствовал себя здесь чужаком. На ресепшене его встретила та самая девушка с телефонным голосом и проводила в небольшой, строгий кабинет. За рабочим столом сидела женщина лет сорока пяти в темном деловом костюме — адвокат Карева. А у стены, в кресле для посетителей, сидела Анна.
Увидев ее, Максим внутренне сжался. Она была одета в простую темную водолазку и брюки. Никаких украшений. Волосы гладко зачесаны назад. Она смотрела на него не враждебно, а с холодным, отстраненным вниманием, как на незнакомого человека, с которым предстоит решить деловой вопрос. Это было хуже ненависти.
— Максим Викторович? Проходите, садитесь, — указала адвокат на свободное кресло напротив Анны. — Мы, как и договаривались, подготовили проект мирового соглашения для представления в суд в рамках дела о расторжении брака. Суть в том, чтобы избежать длительной процедуры и взаимных претензий. Давайте ознакомимся.
Она подвинула к нему стопку бумаг. Максим машинально взял верхний лист. «Мировое соглашение». В преамбуле — их ФИО, паспортные данные.
— Пункт первый, — голос адвоката был ровным, как диктовка. — Стороны взаимно соглашаются на расторжение брака без применения срока для примирения. Пункт второй. Сторона два, то есть вы, Максим Викторович, обязуется единовременно выплатить стороне один, Анне Сергеевне, денежную компенсацию в размере, эквивалентном сумме всех её документально подтвержденных финансовых вложений в ваше совместное проживание за период с [дата] по [дата]. Конкретная сумма указана в приложении один, с опорой на предоставленные банковские выписки. Срок выплаты — десять рабочих дней с момента утверждения соглашения судом.
Максим поднял глаза. Цифра в приложении заставила его дыхание сперться. Это было больше, чем он предполагал.
—Я… мне нужно продать машину, — глухо произнес он.
—Это ваша личная организация процесса, — парировала адвокат. — Главное — соблюдение срока. Пункт третий. Сторона два, а также его мать, Лидия Петровна Воронцова, и сестра, Ольга Викторовна Воронцова, отказываются от каких-либо имущественных и иных претензий на земельный участок и жилой дом, принадлежащие Анне Сергеевне на праве собственности (дачу). Отказ Лидии Петровны и Ольги Викторовны должен быть нотариально удостоверен. Бланки отказов прилагаются.
Он кивнул, глядя на стол.
—Пункт четвертый. В отношении квартиры, находящейся в вашей собственности, стороны пришли к соглашению, что взаимных претензий по разделу имущества внутри нее не имеют. Вы обязуетесь в тридцатидневный срок за свой счет устранить нарушения в виде несанкционированной перепланировки несущей стены и возместить ущерб, причиненный соседям снизу, о чем имеются соответствующие акты. Анна Сергеевна со своей стороны отказывается от любых дальнейших претензий по этому поводу и обязуется отозвать свое заявление из жилищной инспекции после выполнения вами обязательств.
Максим снова кивнул. Всё было четко, железно и не оставляло лазеек.
—Пункт пятый. Стороны отказываются от взаимных претензий о компенсации морального вреда в связи с достижением настоящего соглашения, — адвокат сделала небольшую паузу и посмотрела на Анну. Та чуть кивнула. — Это было личное пожелание Анны Сергеевны. При условии неукоснительного выполнения всех предыдущих пунктов.
Этот пункт ударил Максима сильнее других. Отказ от морального вреда — это был не просто жест. Это была демонстрация того, что её цель — не месть, не выжать из него побольше, а чистое, деловое разрешение ситуации. Она даже в этом была рациональна и беспощадно-справедлива. Ей не нужны были его страдания как таковые. Ей нужно было закрыть вопрос.
—Всё понятно? — спросила адвокат.
—Да, — прошептал он.
—Тогда, если у вас нет возражений по существу, вы можете подписать соглашение у нас, а затем мы вместе подадим его в суд для утверждения. Анна Сергеевна уже подписала.
Адвокат протянула ему ручку. Максим взял ее. Пластик был холодным. Он посмотрел на Анну.
—Анна… Можно хоть слово?
Она молча взглянула на адвоката.Та едва заметно пожала плечами: ваше право.
—Я слушаю, — сказала Анна.
Её тон давал понять, что это не разговор, а предоставленная им возможность высказаться, которая ничего не изменит.
—Я… я все понял. Я виноват. Мама виновата. Все мы… — он запнулся, глядя на ее непроницаемое лицо. — Прости… если можешь. Не за то, что я подпишу. А за всё. За всё, что было.
Он ждал вспышки, упрека, хотя бы тени эмоции в её глазах. Но их выражение не изменилось.
—Максим, это не имеет значения, — тихо, но очень четко сказала она. — «Виноват», «прости» — эти слова сейчас не несут никакой смысловой нагрузки. Они не отменят квитанций, экспертиз и записей. Они не восстановят те годы. Давайте просто закончим этот процесс цивилизованно. Подпишите, пожалуйста, документы.
Её слова были как скальпель, холодно и точно отсекающий все лишнее — все его попытки найти хоть каплю человечности в этом кошмаре, хоть какую-то ниточку, за которую можно было бы ухватиться. Её прощение ему было не нужно. Ему было нужно прощение самому себе, а она лишила его и этой возможности.
Он опустил голову и начал подписывать. Лист за листом. В графах «Сторона 2» его росчерк казался ему чужим, капитулянтским. Он подписал и нотариальные бланки отказов для матери и сестры. Адвокат заверила все копии печатью.
— Отлично, — сказала Карева, собирая бумаги. — Мы подадим сегодня. О дате заседания вас известят. Ожидайте, оно будет формальным. Главное — начать выполнять условия по компенсации и ремонту. Это ускорит процесс.
Дело было сделано. Максим поднялся. Анна тоже встала.
—Я пойду, — сказала она адвокату. — Спасибо.
—До свидания, Анна Сергеевна.
Она прошла мимо Максима к двери, не глядя на него. И в этот момент он, не осознавая почему, произнес:
—А карта памяти? Там было… «Для протокола».
Анна остановилась, положила руку на дверную ручку, но не обернулась.
—Это была не карта памяти, Максим. Это была флешка от старого диктофона. Пустая. Я её специально оставила. Чтобы у вас было время представить, что на ней. Чтобы вы поняли, что любая ваша следующая фраза, любой шаг могут быть точно так же записаны и использованы. Это был психологический якорь. И он, судя по всему, сработал.
Она открыла дверь и вышла, мягко закрыв ее за собой.
Максим остался стоять посреди кабинета, чувствуя себя окончательным дураком. Пустая флешка. Театральный жест. И он, как мальчишка, клюнул на него, носил её в кармане, боялся. Она переиграла его даже в мелочах. На сто шагов вперед.
— Максим Викторович, вам нужен еще какой-то документ? — вежливо спросила адвокат.
—Нет… Нет, всё. Я пошел.
Он вышел в коридор, потом на улицу. Яркий дневной свет резал глаза. Он стоял на ступенях бизнес-центра, и его трясло мелкой дрожью. Он подписал всё. Он согласился на всё. Он потерял всё. И последнее, что он потерял только что — это последний призрачный шанс увидеть в её глазах что-то знакомое, что-то человеческое. Она ушла, не оглянувшись. Холодная, чистая, свободная. А он остался здесь. С пачкой унизительных бумаг в руках, с долгами, которые предстояло выплатить, с пустой квартирой, которую предстояло разрушить и заново отстроить, и с ледяной пустотой внутри, которую уже ничем не заполнить.
Он спустился по ступеням и побрел к парковке, где стояла его машина — его последнее ценное имущество, которое теперь нужно было срочно превращать в деньги для выплаты ей. Для выплаты женщине, которая стала для него самым дорогим уроком в жизни. Уроком, стоимость которого он только начинал осознавать.
Глава 8. Финал. Тишина после бури
Прошел месяц. Тридцать дней, которые Максим прожил как в густом, липком тумане. Каждое утро он просыпался от тяжелого, невыносимого чувства, что нужно что-то срочно делать, а делать нечего, кроме как пожинать последствия.
Машину он продал. Быстро, почти за бесценок, первому же перекупщику, который приехал и отсчитал пачку купюр. Эти деньги, вместе с «похоронными» сбережениями матери, легли на специальный счет, открытый по требованию адвоката Каревой. Сумма компенсации Анне была обеспечена.
Суд по утверждению мирового соглашения длился ровно семь минут. Судья, усталая женщина в мантии, механически зачитала пункты, спросила, не меняли ли стороны решение, и вынесла определение. Брак был расторгнут. Бывшие супруги вышли из здания суда через разные двери.
Лидия Петровна, подавленная и безвольная, съездила к нотариусу и подписала отказ от каких-либо претензий на дачу. Она передала документ Максиму, не глядя ему в глаза.
—Вот. Всё, как она хотела. Больше я ничего не могу.
Она уехала к сестре в другой город, сказав, что ей нужно «прийти в себя». Квартира окончательно опустела.
Следующей пришла очередь стены.
В один из пасмурных дней в квартиру вошли рабочие — не шабашники, а бригада из нормальной фирмы, с договором и сметой. Максим наблюдал, как они огораживают проход полиэтиленом, как выносят из гостиной его диван и кресло, как начинают ломать изящную арку. Звук перфоратора, который он ненавидел, теперь был звуком его собственного наказания. Пыль стояла столбом, проникая во все щели. Он ночевал у знакомого, а днем приходил и смотрел, как на месте проема медленно, кирпич за кирпичом, вырастала грубая, серая стена. Она возвращала квартире первоначальную, убогую планировку, уничтожая иллюзию простора и света. Это была идеальная метафора его жизни: всё возвращалось на круги своя, но было уже нежилым, запыленным и унылым.
Рабочие были молчаливы и профессиональны. Через неделю стена была готова. Оставалось ее оштукатурить и поклеить обои. Деньги на это уже заканчивались. Максим взял в банке небольшой кредит. Оформил легко — у него была чистая кредитная история и работа. Теперь у него была не только пустота, но и долг.
Однажды, когда рабочие уже ушли, а он пытался смести со стола в кухне слой белой пыли, раздался звонок в дверь. Он подумал, что это соседка Нина Степановна. Но на пороге стояла Ольга.
Она выглядела не лучше его. Похудевшая, без привычного яркого макияжа.
—Мама уехала, — сказала она без предисловий.
—Знаю.
—Мне некуда идти. Та подруга… выгнала.
Максим молча отступил,пропуская ее внутрь. Она прошла в гостиную, с ужасом глядя на свежую, неоштукатуренную стену, перегораживавшую пространство.
—Боже… это же как тюрьма теперь.
—Это как было, — поправил он. — Просто мы забыли.
Ольга обернулась к нему. В ее глазах стояли слезы — не манипулятивные, а настоящие, от безысходности.
—Макс, что же теперь делать? Всё пропало. Мама сломалась. У тебя… — она махнула рукой вокруг.
—Жить, — глухо ответил он. — Как все. Работать. Платить по счетам. Ты можешь пожить тут, пока не найдешь работу и съемную комнату. Но это ненадолго. И никаких претензий. И помогать надо.
Ольга кивнула, не в силах говорить. Ее королевские амбиции развеялись, как пыль от перфоратора.
В тот же вечер, когда Ольга, наплакавшись, уснула на раскладном диване в зале, Максим вышел на балкон. Шел мелкий, холодный дождь. Он смотрел на огни чужых окон, за которыми кипела жизнь, и думал об Анне. Не с ненавистью или обидой, а с каким-то ошеломленным, леденящим уважением. Она вычислила всё. Даже его нынешнее состояние. Она знала, что оставит после себя не просто руины, а школу. Суровую, безжалостную школу, где он был единственным учеником.
В это же время, за сто с лишним километров от города, на даче было тихо. Шел тот же осенний дождь, но здесь он был не раздражающим, а умиротворяющим. Стучал по железной крыше, стекал по водосточной трубе.
В доме было тепло. Топилась печка. Анна сидела за столом, допивая чай из старой граненой кружки. Перед ней лежало письмо из адвокатского офиса. Короткое, информативное. «Уведомляем, что денежная компенсация в полном объеме поступила на Ваш счет. Определение суда о расторжении брака вступило в законную силу. С юридической точки зрения дело закрыто».
Она отложила письмо в сторону. Её лицо в мягком свете настольной лампы было спокойным. Не было на нем ни торжества победителя, ни злорадства. Была глубокая, бездонная усталость, как после долгой, изматывающей работы. И под этой усталостью — прочный, холодный фундамент покоя.
Она поднялась, подошла к окну. В черном стекле отражалась ее собственная тень и огонек лампы. Ровно месяц назад она сидела так же, глядя в темное окно его квартиры, слушая храп мужа и ощущая, как внутри нее что-то окончательно умирает и тут же рождается заново — твердое, решительное, холодное.
План сработал. Каждый этап: тихий сбор доказательств, консультация с юристом на последние деньги, заявление в УК, визит к соседям, расставленные «сюрпризы» — пустая флешка, конверт со скриншотом, папка с актом. Все это привело к нужному результату. Она получила назад свои деньги, сохранила дом бабушки, избавилась от токсичных людей и унизительного брака.
Но она не чувствовала радости. Чувствовала пустоту. Ту самую пустоту, которую теперь предстояло чем-то заполнить. Не местью, не борьбой — эта часть была закончена. А чем-то своим, новым, тихим.
Она вздохнула, и ее дыхание записало на холодном стекле небольшое облачко. Она протянула палец и провела по нему прямую, ровную линию. Потом еще одну. Потом стерла ладонью всё.
На столе зазвонил телефон. Незнакомый номер. Она на мгновение насторожилась — не он ли? — но взяла трубку.
—Анна Сергеевна? Здравствуйте. Это Марина Сергеевна Карева, напоминаю о нашей завтрашней встрече. Высылаю вам на почту проект договора на ведение вашего следующего дела. По регистрации права собственности на дом. Будем готовить документы для внесения в Росреестр.
Голос адвоката был деловым и энергичным.
—Хорошо, Марина Сергеевна, спасибо. Я изучу, — ответила Анна.
—Отлично. И еще раз поздравляю с успешным завершением предыдущего этапа. Вы провели работу блестяще.
—Спасибо. До завтра.
Она положила трубку. Следующее дело. Регистрация дома. Потом, возможно, нужно будет подумать о работе. Может, вернуться к репетиторству, но уже здесь, в районе. Или найти что-то удаленное. Мир не рухнул. Он просто стал другим. Четким, понятным и… тихим.
Она прислушалась. За стуком дождя не было слышно больше ничего. Ни чьих-то шагов наверху, ни приглушенного голоса телевизора за стеной, ни требовательного оклика, ни едких комментариев свекрови. Ничего.
Тишина.
Та самая тишина, которую она в первые дни воспринимала как одиночество и пугающую неизвестность, теперь обрела иное звучание. Это была не мертвая тишина заброшенного места. Это была живая, наполненная тишина пространства, которое, наконец, принадлежало только ей. В ней не было агрессии, напряжения, ожидания удара. В ней можно было дышать полной грудью. Думать свои мысли. Быть собой.
Анна подошла к печке, подбросила полено. Огонь весело затрещал, отбрасывая на стены теплые, пляшущие тени. Она села в старое кресло у огня, накинула на плечи плед.
Снаружи по-прежнему шел дождь. Где-то там, в городе, был человек, которому предстояло жить с грубой, новой стеной, с долгами и с осознанием собственного поражения. Но это больше не было её заботой. Её война закончилась. Не громкой победой, а тихим, уверенным миром.
Она закрыла глаза. Впервые за много-много лет в её жизни не было срочных дел, нерешенных проблем или ожидания очередной унизительной сцены. Была только эта тихая, глубокая, целительная ночь.
И это была не просто тишина. Это была музыка. Торжественная, немного печальная, но бесконечно прекрасная музыка свободы.
