Шепот в салоне автобуса
Наташа бежала, не чувствуя под собой ног. Бетонные плиты тротуара мелькали под ногами, сливаясь в серую размытую ленту. Она не оглядывалась, хотя каждый нерв кричал о том, что он может быть уже близко, что его тяжелые шаги вот-вот настигнут ее сзади. В руке бессмысленно сжимала потрепанный сумку — первое, что схватила, выскальзывая из квартиры, пока Сергей глухо ругался в ванной, разбивая что-то стеклянное.
Пять лет. Пять лет она убеждала себя, что это нормально: вспышки гнева, сменяющиеся ледяным молчанием, запреты встречаться с подругами, контроль каждого сообщения. «Я просто очень тебя люблю, ревную», — говорил он потом, обнимая ее, и она верила, потому что помнила и другого Сергея — внимательного, смешного, того, который носил ее на руках по той самой маленькой квартире, когда они только съехались. Но тот Сергей растворялся все быстрее, оставляя после себя только тень с плотно сжатыми кулаками и взглядом, от которого стыла кровь.
Сегодняшняя ссора началась из-за пустяка — из за густого супа. Но закончилась тем, что он, не крича, почти спокойно, взял со стола ее ноутбук — подарок от родителей на прошлый день рождения — и швырнул его об стену. Хруст пластика прозвучал как выстрел. И Наташа вдруг, с ледяной ясностью, поняла: если она сейчас не уйдет, следующим, во что он вонзит свою ярость, станет она сама.
Она выскочила, не думая о том, куда бежать. Лишь бы подальше. Ноги сами понесли ее к знакомой остановке. Автобус номер 107, идущий до вокзала, подъехал почти сразу, как будто ждал ее. Наташа вскочила на подножку, сунула водителю смятую купюру, не дожидаясь сдачи, и провалилась в первый свободный ряд сидений.
Только когда салон с грохотом тронулся, она позволила себе выдохнуть и поднять руку к лицу. Пальцы нащупали горячую вздувшуюся полосу на щеке — не помнила, когда он успел ее задеть. По щекам текли слезы, тихие, бесконечные, она даже не сразу осознала, что плачет. Смотрела в размытое дождем окно на проплывающие мимо огни ночного города. У нее не было плана. Был только адрес подруги Лены в соседнем городе, который она когда-то, год назад, тайком записала в телефон, потом стерла, но почему-то запомнила.
Автобус был полупуст. Впереди дремал мужчина в рабочей спецовке. Сзади тихо перешептывалась парочка подростков. И прямо напротив Наташи, через проход, сидела старушка.
Наташа заметила ее краем глаза: аккуратный темный платок, стоптанные, но чистые ботинки, большая холщовая сумка на коленях. Лицо в глубоких морщинах, но с каким-то нестареющим, внимательным взглядом. Она не спала, а смотрела прямо на Наташу. Не нагло, не сочувственно, а как будто изучала, читала строку за строкой.
Наташа отвернулась к окну, желая стать невидимкой. Ей было стыдно за свои слезы, за синяк, за всю эту жалкую картину, в которую она превратилась. «Довела себя», — прошептал в голове голос, удивительно похожий на Сергеин.
На следующей остановке в салон ввалилась шумная компания, автобус наполнился гулом и смехом. И в этот момент, когда внимание всех обратилось на новоприбывших, старушка наклонилась вперед. Ее тонкие, высохшие пальцы легли на руку Наташи, лежавшую на подлокотнике. Прикосновение было неожиданным, но не пугающим — легким, как паутина.
Наташа вздрогнула и повернула голову. Старушка была совсем близко. Ее глаза, серые и глубокие, как колодцы, смотрели не отрываясь. Она не улыбалась. Она что-то шептала.
Шум в автобусе заглушал слова. Наташа машинально наклонилась, чтобы расслышать, все еще находясь в каком-то отупевшем от пережитого ступоре.
И тогда старушка отчетливо, внятно, но все так же тихо, прошептала три слова. Всего три.
Наташа застыла. Сначала в ее сознании просто не сложился смысл. Потом он сложился. Он ударил ее, как удар током в самое сердце. Кровь отхлынула от лица, оставив ощущение ледяной маски. Звон в ушах заглушил все остальные звуки мира. Она не могла пошевелиться, не могла вымолвить ни звука. Она просто сидела и смотрела в эти бездонные серые глаза, в которых, ей вдруг показалось, отражалась какая-то древняя, непреложная истина.
Старушка медленно откинулась на свое сиденье, больше не глядя на нее, устремив взгляд в темноту за окном, как будто ничего и не произошло.
«Это бред, — застучало в висках у Наташи. — Шок, истерика. Воображение. Она ничего такого не говорила. Я ослышалась».
Но она знала, что не ослышалась. Эти три слова намертво впечатались в ее память, четкие и неоспоримые, как высеченные на камне.
Автобус, между тем, подъезжал к вокзалу. Народ начал копошиться, собираться. Старушка поднялась со своего места, взяла сумку и, не оборачиваясь, пошла к выходу. Она растворилась в толпе на перроне, даже не оглянувшись.
Наташа вышла следом, на автомате. Ноги ее подкашивались. Три слова звенели в голове навязчивым, безумным mantra. Она купила билет на ближайшую электричку до города, где жила Лена, села в вагон и всю дорогу, два с половиной часа, смотрела в черное окно, не видя своего отражения. Ее внутренний мир рухнул и собирался заново в какую-то новую, пугающую конфигурацию. Мысли о Сергее, о побеге, о страхе — все это отошло на второй план, задавленное жуткой простотой того, что сказала незнакомка.
«Он уже мертв».
Именно это она прошептала. Всего три слова.
Лена, добрая, вечно немного взъерошенная Лена, встретила ее на пороге своей однокомнатной квартиры в три часа ночи. Не задавая лишних вопросов, увидев заплаканное лицо и синяк, она просто обняла подругу, повела в душ, дала свою самую большую футболку и уложила на диван.
— Спи. Завтра поговорим.
Наташа хотела рассказать, хотела выложить все, включая тот странный эпизод в автобусе, но язык не повиновался. Она лишь кивнула и закрыла глаза. Сон накатил сразу, тяжелый и без сновидений, как обморок.
Утро было серым, дождливым. Наташа проснулась от звуков на кухне: Лена готовила завтрак. На столе уже стоял ароматный кофе. Мир за окном казался удивительно обыденным и спокойным.
— Как ты? — осторожно спросила Лена, ставя перед ней тарелку с омлетом.
— Не знаю, — честно ответила Наташа. — Я… Лен, со мной вчера в автобусе случилось что-то странное.
Она начала рассказывать. О побеге, о пустом салоне, о старушке. Лена слушала, хмуря брови.
— И что же она тебе сказала? — наконец спросила она, когда Наташа запнулась.
Наташа глубоко вздохнула. Произнести это вслух казалось кощунственным, как будто это могло воплотить слова в жизнь или, наоборот, выставить ее сумасшедшей.
— Она сказала… «Он уже мертв».
Лена широко раскрыла глаза.
— Что? Кто мертв? Твой… Сергей?
— Я не знаю. Она посмотрела на меня и прошептала именно это. А потом вышла. У меня до сих пор мурашки. Это было так… уверенно.
Лена покачала головой, явно сомневаясь в адекватности незнакомки или в том, правильно ли Наташа расслышала.
— Шок, Нать. У тебя был шок. Могла присниться уже в полубреду. Не забивай голову. Ты в безопасности, и это главное.
Чтобы развеять мрачные мысли, она взяла пульт и включила старый маленький телевизор, стоявший на тумбочке. Обычно он фонил фоновыми новостями или сериалами.
— Давай отвлечемся. Посмотрим, что в мире творится.
На экране мелькнули картинки утреннего шоу, потом лицо серьезной ведущей в студии. Наташа ковыряла вилкой омлет, не слушая. В голове снова и снова прокручивались вчерашние события: хлопок дверью, бег по ночным улицам, глаза старушки…
И вдруг она замерла. Ее взгляд прилип к экрану.
На фоне появилась знакомая улица. Очень знакомая. Ее улица. Потом мелькнул фасад ее дома. Крупным планом показали подъезд, перетянутый желтой лентой с надписью «Полиция». У входа толпились люди, мигали синие огни служебных машин.
Ведущая говорила четким, будничным голосом, но слова доносились до Наташи обрывками, как сквозь толстое стекло:
«…произошло сегодня ночью… в квартире на улице Гагарина… тело мужчины обнаружено соседями утром… предварительная версия — бытовая ссора… ведется розыск подозреваемой, супруги погибшего, Натальи Семеновой…»
На экране на долю секунды мелькнула фотография. Ее фотография. Свадебная, три года назад. Она улыбалась в кадре, прижавшись щекой к Сергею.
Лена вскрикнула и выронила чашку. Фарфор со звоном разбился об пол. Но Наташа не слышала этого звона. Она не слышала ничего, кроме гула в собственной голове. Она не видела разлитого кофе. Она видела только экран и сухие, официальные строчки бегущей строки внизу: «…по предварительным данным, смерть наступила между 22:00 и 00:00…»
Она выскочила из дома в 21:30. Старушка прошептала свои слова около 22:15. В это время, по версии телевидения, Сергей был уже мертв.
Наташа медленно подняла взгляд на Лену. Подруга стояла бледная как полотно, прижимая ладони ко рту. В ее глазах читался ужас, паника и немой вопрос.
Но Наташа не видела и этого. Перед ее глазами снова стояло морщинистое лицо в полутьме автобуса, и звучал тихий, неумолимый шепот, перекрывающий теперь собой все: и голос ведущей, и шум города за окном, и стук собственного сердца.
«Он уже мертв».
И теперь это была не загадочная фраза сумасшедшей старухи. Это был приговор. Это был факт. Это была ловушка, в которую она попала, сама того не ведая.
Весь мир сузился до одной точки — до холодного ужаса полного понимания. Полиция ищет ее. Все улики — против нее. Она сбежала с места «преступления», у нее синяк (доказательство борьбы), у нее мотив (тиран-муж). Идиллическая картина для следователя.
А еще была старушка. Свидетель? Сообщник? Призрак? Кто-то, кто знал правду, которую не знала даже сама Наташа.
Она сидела, онемевшая, в той же позе, в какой сидела в автобусе. Но теперь это было не онемение шока, а леденящий душу паралич перед бездной, внезапно разверзшейся под ногами. Она сбежала от одного кошмара, чтобы с головой нырнуть в другой, в тысячу раз более страшный и непостижимый.
И где-то там, в огромном, равнодушном городе, возможно, уже садилась в другой автобус, смиренно сложив на коленях холщовую сумку, та самая старушка. И шептала что-то на ухо следующей жертве судьбы. Или спасительнице. Наташа уже не могла отличить одно от другого.
Единственной реальностью оставались три слова, висящие в воздухе тихой квартиры, пропитанные запахом кофе и страха. Три слова, которые изменили все, переписав ее жизнь за один миг между остановками ночного автобуса.
