— Ой, Оксаночка, а я твой крем для лица в унитаз смыла. Думала, это просроченный майонез, баночка-то какая-то неказистая, — Виктория Никитична хлопала накладными ресницами, изображая святую простоту. — Ты уж не сердись на старуху, я же о порядке пекусь.
Оксана молча смотрела на пустую баночку французского крема за десять тысяч рублей, который муж подарил ей на годовщину. Внутри закипала лава, но снаружи она держала ледяное спокойствие. Это была уже пятая «случайность» за неделю. То любимая кружка Оксаны сама прыгнула со стола, то в супе оказалось полпачки соли.
— Ничего страшного, Виктория Никитична, — улыбнулась Оксана, хотя скулы свело. — Это был крем от глубоких морщин и дряблости кожи. Я его как раз для вас берегла, хотела сюрприз сделать. Жаль, теперь придется вам с «народными средствами» мучиться.
Свекровь поперхнулась воздухом, схватилась за шею, словно проверяя дряблость, и метнула в невестку взгляд с прищуром.
— Хамишь, деточка? — прошипела она, когда дверь в комнату сына закрылась. — Ничего. Серёженька скоро поймет, что ты ему не пара. Деревня из тебя так и прет, никакими кремами не замажешь.
Всё началось месяц назад. Виктория Никитична, дама с претензией на аристократизм и пропиской в панельной однушке в Люблино, вдруг ощутила экзистенциальную тоску. «Одиноко мне, сынок, давление скачет, страшно одной помирать», — плакалась она в трубку. Сергей, добрая душа, не выдержал и привез маму к ним в просторную «трешку».
Схема была отработана виртуозно. При Сергее Виктория Никитична была ангелом во плоти. Она подкладывала Оксане лучшие кусочки за ужином, нахваливала её (с легким оттенком снисхождения) и называла «хозяюшкой».
— Оксаночка у нас такая рукодельница, — пела она, когда Сергей приходил с работы. — Простая, конечно, звезд с неба не хватает, институтов благородных девиц не кончала, но борщ варит — ум отъешь!
Но стоило двери за Сергеем закрыться, как «ангел» сбрасывал крылья и отращивал ядовитое жало.
— Ты, милочка, тряпку выжимаешь, как доярка вымя, — цедила свекровь, наблюдая, как Оксана моет пол. — У нас в интеллигентных семьях так не принято.
Оксана выпрямилась, оперлась на швабру и с интересом посмотрела на свекровь, которая сидела в халате с пятном от кофе и грызла семечки.
— Виктория Никитична, а вы, простите, из какой именно интеллигенции будете? — уточнила Оксана. — Из той, что «Войну и мир» в оригинале читает, или из той, что в девяностые спиртом на рынке торговала, пока ОБХСС не прикрыло? Сережа рассказывал, вы там знатной бизнес-леди были.
Свекровь замерла с семечкой у рта. Её лицо пошло красными пятнами.
— Это был… малый бизнес! Эпоха перемен! — взвизгнула она, роняя шелуху на чистый пол.
— Ну да, ну да, — кивнула Оксана. — Просто вы так про этикет рассуждаете, а сами шелуху на паркет плюете. Как верблюд в зоопарке, которому морковку не дали.
Виктория Никитична побагровела, попыталась что-то сказать, но только нелепо махнула рукой и ретировалась в свою комнату, громко шаркая тапками.
Оксана пыталась поговорить с мужем. Аккуратно, без истерик.
— Сереж, она меня изводит. Она меня деревенщиной называет, вещи портит.
— Ксюш, ну что ты выдумываешь? — Сергей устало тер переносицу. — Мама тебя обожает. Она мне вчера полчаса рассказывала, какая ты естественная и здоровая. Ты просто ревнуешь. Она пожилой человек, ей скучно, ну потерпи.
«Естественная и здоровая» в переводе с языка Виктории Никитичны означало «кобыла здоровая». Оксана поняла: жаловаться бесполезно. Мужчины верят фактам, а не эмоциям. А фактов у неё не было — свекровь действовала хитро, без свидетелей.
Эскалация конфликта набирала обороты. Свекровь перешла от мелких пакостей к нарушению личных границ. Она начала перекладывать белье в шкафах супругов.
— Я там у тебя трусы перебрала, — заявила она за завтраком, когда Сергей уже ушел. — Слишком уж они… вульгарные. Женщина должна быть загадкой, а не витриной мясной лавки. Я их в пакет собрала, на дачу отвезешь, на тряпки.
Оксана медленно поставила чашку на стол.
— Виктория Никитична, — голос Оксаны был тихим, но в нем звенела сталь. — Если вы еще раз прикоснетесь к моему белью, я начну перебирать ваши лекарства. И, боюсь, перепутаю слабительное со снотворным. Представляете эффект? Спишь и… конфуз.
— Ты мне угрожаешь?! — взвилась свекровь. Я знаю, что такое высокая мода и стиль, в отличие от тебя! Я, между прочим, курсы кройки и шитья при Доме офицеров заканчивала с отличием!
— Заметно, — кивнула Оксана, глядя на леопардовые лосины свекрови, которые врезались в бока. — Особенно по вашему умению сочетать хищный принт с фигурой уставшего тюленя. Это, видимо, особый, офицерский шик.
Свекровь дернулась, будто получила пощечину, попыталась втянуть живот, но тот предательски вывалился обратно, и она, фыркнув, выбежала из кухни, как ошпаренная курица.
Но Виктория Никитична не сдавалась. Она решила пойти ва-банк. Ей нужно было публичное унижение, чтобы Сергей наконец увидел «истинное лицо» этой выскочки.
Повод нашелся быстро — день рождения Сергея. Пришли друзья, коллеги. Оксана накрыла шикарный стол: запеченная телятина, салаты, домашние пироги. Всё было идеально.
Когда гости расселись, свекровь взяла слово.
— Дорогие мои! — начала она чарующим голосом. — Как я рада, что у Сереженьки всё хорошо. Конечно, Оксаночка у нас простая, из глубинки, манерам не обучена, но как старается! Вот, посмотрите на эту телятину. Ксюша, наверное, привыкла в деревне руками птицу щипать, вот и пересушила немного. Ну ничего, с майонезом пойдет! А скатерть-то… пятнышко — вот тут. Ну, в деревне на газетах едят, простительно.
За столом повисла неловкая тишина. Сергей нахмурился.
— Мам, мясо великолепное, — сказал он.
— Да я же, любя! — всплеснула руками Виктория Никитична. — Я просто хочу помочь ей стать городской дамой. А то ведь стыдно иногда, Сережа. Помнишь Леночку, дочку профессора? Вот та — порода! А тут… ну, зато здоровая, рожать будет легко, как в поле.
Оксана встала. Её лицо было спокойным, но глаза метали молнии.
— Спасибо за заботу, Виктория Никитична. Кстати, о породе и манерах. Вы так часто вспоминаете Леночку и профессоров, что я решила проверить вашу родословную. Сережа, помнишь, мама говорила, что её прадед был графом?
— Ну да, — буркнул Сергей.
— Я тут в архив запрос сделала, хотела сюрприз сделать, герб фамильный заказать, — Оксана достала из кармана сложенный лист. — Так вот, вашего прадеда звали Никифор, и был он не графом, а конюхом, которого выпороли за то, что он овес воровал. Так что ваша тяга к «породе» понятна — зов предков, так сказать.
Гости прыснули. Кто-то откровенно захохотал.
Свекровь побледнела, потом побагровела.
— Ты… ты всё врешь! — взвизгнула она. — Хамка! Деревенщина! Я тебя выведу на чистую воду! Ты вообще не любишь Сережу, тебе прописка московская нужна!
— Мама, хватит! — Сергей ударил ладонью по столу. — Ты переходишь границы.
Праздник был испорчен, но Виктория Никитична поняла: это война. И в этой войне пленных не берут.
Неделю в доме царила холодная война. Свекровь затихла, но Оксана чувствовала: готовится финальный удар. И она не ошиблась.
В пятницу Оксана ушла в магазин, а Сергей должен был вернуться поздно. Но встреча отменилась, и он приехал домой в четыре часа дня. Тихо открыл дверь, хотел сделать сюрприз.
Из кухни доносился голос матери. Она говорила с кем-то по телефону, громко, с наслаждением, не стесняясь в выражениях.
— …Да, Людмила, я тебе говорю, дожму я её. Эта колхозница уже на грани. Я ей вчера в шампунь крема для депиляции добавила, пусть лысеет, уродина. Сережа слепой, он мамочку любит, мамочке верит. Я ему уже капаю на мозги, что она гуляет. Сказала, что видела, как она с соседом перемигивалась. Вода камень точит! Разведу я их к Новому году, помяни мое слово. И Леночку твою ему подсуну. Квартира-то большая, нам с тобой места хватит, а эта пусть в свой коровник валит навоз кидать!
Сергей замер в коридоре. Пакет с тортом, который он купил к чаю, чуть не выпал из рук. Он слушал, как его любимая, несчастная, одинокая мама, которую он жалел, поливает грязью его жену. Как она признается в пакостях, от которых волосы дыбом встают.
— Она же тупая, Люда! — продолжала вещать свекровь, входя в раж. — Я ей говорю про искусство, а она смотрит своими глазенками бараньими… Думает, раз наготовила, так королева. А я ей вчера специально пуговицу на пальто оторвала, пока она не видела. Пусть ходит как оборванка. Главное — правильно подать. Я — страдалица, она — мегера. Классика!
В этот момент Оксана вернулась из магазина. Она открыла дверь своим ключом и столкнулась в прихожей с бледным Сергеем. Он приложил палец к губам, призывая к тишине, и кивнул на кухню.
— …Ой, всё, Люда, кажется, эта пришла. Пойду изображать сердечный приступ, надо же, чтоб Сережа её виноватой считал, — закончила разговор Виктория Никитична.
Она положила трубку, растрепала волосы, набрала в рот воздуха, чтобы начать стонать, и обернулась.
В дверях кухни стоял Сергей. Рядом — Оксана с пакетами продуктов.
Немая сцена длилась секунды три. Виктория Никитична попыталась схватиться за сердце, но увидев ледяной взгляд сына, рука замерла на полпути к груди.
— Сережа? Ты… ты рано… А мне так плохо, сердце колет… Эта вот меня довела… — она по привычке ткнула пальцем в Оксану, но голос предательски дрогнул.
— Не трудись, мама, — голос Сергея был пугающе спокойным. — Я слышал. Всё слышал. И про шампунь, и про пуговицу, и про Леночку.
— Это не то, что ты думаешь! — взвизгнула свекровь, понимая, что земля уходит из-под ног. — Это я просто… шутила! Это мы с Людой сценарий обсуждали! Для самодеятельности!
— Сценарий? — переспросила Оксана, ставя пакеты на пол. — Ну что ж, финал у вашего спектакля будет неожиданным.
— Мама, — Сергей посмотрел на часы. — У тебя десять минут на сборы.
— Что?! — Виктория Никитична выпучила глаза. — Ты выгоняешь мать?! Родную мать?! Из-за этой… этой…
— Из-за этой женщины я счастлив, — отрезал Сергей. — А ты пыталась разрушить мою семью. Я не выгоняю. Я везу тебя домой. В Люблино. Там тебе самое место, раз уж здесь тебе так плохо с «колхозницей».
— Я никуда не поеду! У меня давление! Я сейчас умру! — Свекровь начала оседать на стул.
— Ой, не надо, Виктория Никитична, — Оксана подошла к ней и аккуратно, но твердо взяла под локоть, не давая упасть. — Не позорьтесь. Вы же аристократка. Умирать надо красиво, в шелках и с веером, а не в стоптанных тапках посреди кухни, которую вы так ненавидите. Вы сейчас выглядите как актриса погорелого театра, которую закидали тухлыми помидорами.
Свекровь задохнулась от злости, маска жертвы слетела мгновенно.
— Будьте вы прокляты! — прошипела она, выпрямляясь. — Ноги моей здесь не будет!
— Вот и славно, — кивнул Сергей. — Паспорт не забудь.
Дорога до Люблино прошла в гробовом молчании. Виктория Никитична сидела на заднем сиденье, обняв сумку с вещами, и смотрела в окно. Она всё еще не верила, что её план, такой гениальный и продуманный, рухнул в одночасье.
Сергей остановил машину у подъезда старой панельки.
— Ключи у тебя есть, — сказал он, не оборачиваясь. — Продукты я тебе закажу доставкой. Звонить мне не надо. Когда я буду готов с тобой разговаривать — я сам наберу. Но это будет не скоро.
Виктория Никитична вышла из машины. Она стояла на ветру, маленькая, злобная и одинокая фигура на фоне серой стены. Она хотела крикнуть что-то обидное, проклясть их, но слова застряли в горле.
Сергей нажал на газ. Машина рванула с места, увозя его обратно — в чистый, уютный дом, где пахнет пирогами, где никто не шпионит и не сыплет соль в суп.
Дома Оксана ждала его с чаем.
— Ты как? — спросила она, обнимая мужа.
— Нормально, я был идиотом.
— Был, — согласилась Оксана, гладя его по спине. — Но исправился. А это главное. Кстати, я проверила тот крем для депиляции, про который она говорила. Она перепутала флаконы. Добавила его в свой бальзам для волос.
Сергей поднял голову и посмотрел на жену. В его глазах заплясали чертики.
— То есть?..
— То есть, Викторию Никитичну ждет очень «гладкое» будущее, — усмехнулась Оксана. — Карма — она такая. Прилетает, как бумеранг, смазанный клеем «Момент».
Они рассмеялись. Впервые за месяц в квартире было легко и свободно. А где-то в Люблино, в пустой квартире, злобная женщина рассматривала в зеркало свои редеющие волосы и понимала, что наказала себя сама.
