— Лен, мы тут подумали — в выходные к вам на дачу рванём. Ты же всё равно там?
Голос золовки в трубке звучал не как вопрос. Как уведомление о доставке, которую нельзя отменить.
Я зажала телефон плечом, пытаясь одновременно открыть дверь машины и не уронить сумку с ноутбуком. Пятница, вечер, спина гудит после пяти собеседований и двух отчётов.
Звонок без вопроса
— Свет, я вообще-то отдыхать планировала. В тишине.
— Ой, да ладно тебе! Мы ж не чужие. Шашлык пожарим, воздух, то-сё. Кстати, возьми рыбы красной, той, что в прошлый раз была. И сыр нормальный, а то в нашем магазине одна замазка. Ну всё, целую, жди!
Она отключилась раньше, чем я успела вдохнуть для отказа. В этом вся Света. Ей пятьдесят, мне пятьдесят три. Но в нашей семейной иерархии она — «девочка, которой надо помочь». А я — «Лена, которая всё решит».
Я села в машину и посмотрела на темный экран. Внутри привычно дёрнулось то самое чувство: смесь раздражения и вины. Вроде и послать неудобно — муж обидится, сестра же. А вроде и чувствуешь себя обслугой, которую вызвали на смену в её же выходной.
Смета «гостеприимства»
В супермаркете я толкала тележку, как бурлак на Волге.
Света сказала «рыбки и сыра». В переводе на реальный язык это означало: полный багажник еды на четверых взрослых и двоих внуков, которых они, конечно же, прихватят.
Я кидала в тележку упаковки. Мясо — три килограмма (муж Светы, Толик, ест как не в себя). Овощи, фрукты детям, соки, вода, сладости к чаю.
На кассе сумма высветилась такая, что я невольно прищурилась. Девять тысяч. Четверть моей премии, которую я отложила на новые очки.
— Пакет нужен? — равнодушно спросила кассирша.
— Три, — буркнула я.
Пока грузила пакеты в багажник, в голове крутилась одна мысль. Почему? Почему я, начальник отдела кадров, женщина, которая на работе одним взглядом строит тридцать человек, перед родней мужа превращаюсь в безропотную кухарку?
«Ну они же живут скромнее», — шепнул привычный внутренний адвокат.
«Они живут наглее», — огрызнулся здравый смысл.
Явление народа
В субботу утром я стояла у плиты. Дача, которая задумывалась как место силы, превратилась в филиал столовой.
Шум мотора у ворот раздался ровно в двенадцать.
Они выгружались шумно, весело. Света в новом ярком костюме (на который деньги есть, а на рыбу — нет), Толик с видом хозяина жизни, и племянница с детьми.
— О-о-о, запахи! — Света вплыла в кухню, даже не сняв обувь. Прошлась по чистому полу в уличных кроссовках.
— Ленусь, ты там скоро? А то мы с дороги голодные, как волки.
В руках у неё была маленькая коробочка дешевых конфет. «К чаю».
Это был их вклад в стол за девять тысяч.
Я молча мешала салат. Внутри натягивалась струна. Тонкая, звенящая.
— Щас, руки помою, — Толик плюхнулся на стул, потянул носом воздух.
— А чё, полторашку не брала? Я ж просил вроде.
— Не просил, — я старалась говорить ровно.
— Да ладно? Ну ты даёшь, мать. Придётся в местный сельпо бежать. Дай карту, а? А то у меня ноль.
«Святая» Лена
Я вытерла руки полотенцем. Медленно.
Вот он, этот момент. Обычно в таких ситуациях включается «Святая Лена». Она молча достает карту, улыбается («ну ладно, отдыхайте»), накрывает на стол, потом моет гору посуды, пока гости смотрят телевизор или гуляют.
Потому что «худой мир лучше», потому что «муж расстроится», потому что «ну что мне, жалко тарелки супа?».
Толик смотрел на меня выжидающе. Протянутая рука, ладонью вверх. Жест, отработанный годами.
Света уже лезла в холодильник:
— О, икорка! Лен, я детям бутеры сделаю, пока горячее не готово? А то они ноют.
Она достала банку. Ту самую, которую я купила себе на день рождения — просто побаловать, съесть утром с кофе в тишине.
— Мам, и мне сделай! — крикнула племянница с веранды.
В кухне стало тесно. Не от людей — от их простоты. От этой уверенности, что я и мой дом — это просто ресурс. Кран, из которого течет комфорт.
— Света, положи банку, — голос прозвучал чужим. Низким.
Щелчок
Золовка обернулась, держа банку в руке. Улыбка у неё была снисходительная, как у врача в дурдоме.
— Чего? Лен, ты чё, икры детям пожалела? Да ладно тебе, не начинай. Мы ж свои.
Она чпокнула крышкой, открывая банку.
И вот тут это случилось.
Не было никакой вспышки гнева, криков или истерики. Просто что-то тихо встало на место. Как будто выключили гулкий, раздражающий шум вентилятора, который работал годами.
Я вдруг увидела их всех очень чётко.
Толика с протянутой рукой. Свету с моей банкой. Грязные следы на полу.
Я увидела себя — в фартуке, уставшую, с мыслями о потраченной премии.
— Положи банку, — повторила я. Спокойно. И шагнула к столу.
— Ты чё, серьёзно? — Света хмыкнула, но руку чуть опустила.
— Лен, у тебя эти дни, что ли? Из-за еды трястись?
— Я сказала: положи.
Я подошла, забрала у неё банку. Аккуратно закрыла крышку.
Потом взяла со стола миску с нарезанным салатом.
Подошла к плите, сняла с огня кастрюлю с мясом.
— Ты чё делаешь? — Толик даже руку опустил.
Я не ответила. Я просто начала убирать еду.
Обратно.
Салат — в холодильник. Мясо — на дальнюю полку. Рыбу, которую Света уже выложила на тарелку, — завернула в фольгу и убрала туда же.
В кухне повисла тишина. Такая плотная, что было слышно как жужжит муха в окне.
— Лен, ты больная? — прошипела Света.
— Гости в доме, а ты продукты прячешь? Позорище.
Я закрыла дверцу холодильника. Повернулась к ним. Сняла фартук.
Аккуратно повесила его на крючок.
— Вы не гости, — сказала я. И сама удивилась, как обычно это прозвучало.
— Гостей зовут. А вы — набег.
— Чего?! — взвизгнула Света.
— Мы к брату приехали! В родной дом! А ты тут кто, чтобы указывать?
— Брат будет вечером, — я взяла свою сумку.
— Вот его и ждите. А я уезжаю.
— Куда?! А есть что?!
Я посмотрела на пакеты, которые еще не успела разобрать. Там лежали сыры, фрукты, соки.
Молча взяла два самых тяжелых пакета.
— В «магазин у дома», — сказала я.
— Там, говорят, замазка вкусная. Карта у Толика не работает, так что… приятного аппетита.
Я вышла на крыльцо, чувствуя спиной их ошарашенные взгляды.
Руки даже не дернулись. Впервые за десять лет они держали не сковородку, а мою собственную жизнь. И она была лёгкой.
Тишина в отеле
Я не поехала к маме, чтобы не слушать «ты же мудрее». Не поехала к подруге, чтобы не перемывать кости.
Я сняла номер в маленькой гостинице на окраине города.
Деньги, отложенные на очки, ушли на оплату двух суток и ужин в ресторане. Одной.
Я сидела за столиком, ела салат (который не резала сама) и смотрела на телефон.
Он молчал ровно час.
А потом началось.
Сначала звонил муж. Пять раз.
Потом Света. Сообщения летели одно за другим:
«Ты нормальная вообще?»
«У нас дети голодные!»
«Толик поехал в магазин, но денег нет, переведи хоть пару тысяч!»
«Мать звонила, она в шоке от тебя».
Я читала это и ела.
Странное дело: обычно от таких смс у меня подскакивало давление. Я начинала суетиться, оправдываться, искать согласие.
А сейчас внутри была тишина.
Я вдруг поняла: они не спрашивают, где я. Не волнуются, не случилось ли чего.
Им просто неудобно. У них сломалась «подписка Лена», которая выдает еду и комфорт.
Я выключила телефон. Совсем.
И заказала десерт.
Возвращение хозяйки
Домой я вернулась в воскресенье вечером.
Машина мужа стояла у ворот, машины Светы уже не было.
В доме было подозрительно тихо.
Муж сидел на кухне перед пустой тарелкой. Вид у него был побитый.
На столе — крошки, пятна от чая, гора немытой посуды в раковине.
Увидев меня, он встрепенулся. Набрал воздуха, чтобы сказать… и сдулся.
— Лен… ты где была?
— Гуляла, — я поставила сумку на стул.
— Как отдохнули?
Он потёр лицо руками.
— Да какой там отдых. Света орала как резаная. Толик психовал, что пенного нет. Дети ныли. Пришлось мне ехать в город, закупаться. Потратил всё, что на резину откладывал.
Он поднял на меня глаза. В них не было злости. Была растерянность.
— Лен, ну нельзя же так. Они же родня. Света плакала, говорила, что ты её унизила.
Я села. Не стала кидаться мыть посуду, как сделала бы раньше.
— А меня она не унизила? — тихо спросила я.
— Когда пришла в мой дом и распоряжалась моим холодильником? Когда требовала денег, зная, что я коплю на здоровье?
— Ну она же простая… Она не со зла.
— Простота хуже воровства, — отрезала я. — Послушай меня внимательно. Я больше не буду «удобной».
— В смысле?
— В прямом. Хотите гостей — согласовывайте со мной. За неделю. Хотите стол — скидывайтесь. Хотите комфорт — помогайте. Я не обслуга. Я жена и хозяйка.
Муж молчал. Он смотрел на меня так, будто видел впервые за тридцать лет.
Потом вздохнул и… кивнул.
— Ладно. Перегнули они, согласен. Я Толику так и сказал потом, когда они уезжали. Чтоб без звонка больше ни ногой.
Новые правила
Прошла неделя.
Света не звонит — обиделась. Мать мужа высказала мне по телефону, что я «стала чёрствой», но я спокойно ответила: «Мама, у вас своя пенсия, у меня своя зарплата. Давайте жить дружно, но раздельно». И положила трубку.
Муж вчера сам помыл посуду. Не идеально, но сам.
А я записалась к окулисту. И заказала те самые очки.
Дорогие. В красивой оправе.
Потому что теперь я точно знаю: на себе экономить нельзя. Иначе на тебе начнут экономить другие.
А как у вас с «простой» роднёй?
(Про то, как я училась не давать в долг «до зарплаты», я уже писала в другой истории, но это, как говорится, совсем другая тема).
