Марина стояла в прихожей, прижимая ладонь к свежеокрашенной стене. Стена была прохладной и гладкой, а внутри у Марины все дрожало мелкой, изматывающей дрожью. На подоконнике в гостиной, прямо на белоснежном пластике, Виктор оставил жирный след от чебурека и скомканную салфетку. Эта мелочь почему-то задела Марину сильнее, чем его утреннее заявление.
Виктор вошел в комнату, вытирая руки о джинсы. На его лице блуждала та самая снисходительная улыбка, с которой он обычно сообщал, что забыл купить продукты или проткнул колесо.
— Марин, ну чего ты как не родная? — он попытался обнять ее за плечи, но она увернулась. — Я сегодня с Любовью Петровной и Ленкой все обсудил. Решили, что Ленка заедет в субботу. Ей до работы тут — три остановки на трамвае, не жизнь, а малина.
Марина посмотрела на него в упор.
— В субботу? А мы куда?
— А нам и в деревне хорошо будет, — Виктор уверенно кивнул, словно говорил о походе в кино. — Мать сказала, у них флигель пустой, подшаманим там малость, печку переложим. Свежий воздух, огурцы свои. А квартиру чего мариновать? Ленке нужнее, она девка молодая, ей карьеру строить надо.
— Вить, эту квартиру мне родители купили. На тридцатилетие. Она на меня оформлена.
— И что? — Виктор вдруг перестал улыбаться, лицо его стало тяжелым. — Мы семья или кто? Мои родители нам всю свадьбу оплатили, если забыла. Мама из кредитов год не вылезала. А ты теперь за квадратные метры зубами цепляешься? Не позорь меня перед сестрой, я уже пообещал. Мужское слово, понимаешь?
Марина поняла. Поняла, что три года брака были просто затянувшимся демо-режимом, за которым скрывался обычный бытовой паразит.
Виктор уехал «на объект» — так он называл гараж друга, где они часами перемывали кости начальству. Как только его старая иномарка выкатилась со двора, Марина достала из сумки визитку.
— Добрый день. Мне нужно поменять замок в двери.
Пока мужчина в синем комбинезоне высверливал старые личинки, Марина собирала вещи Виктора. Она не кидала их в окна, как в кино. Она аккуратно складывала его застиранные футболки, рыболовные снасти и ту самую кожаную куртку, которую он купил на деньги, отложенные ими на новый холодильник.
В углу сиротливо стояли его кроссовки. Марина посмотрела на них и вспомнила, как полгода назад он просил ее родителей «добавить немного на машину», а потом эти деньги ушли на «решение проблем» его сестры Елены. Интуиция тогда не просто шептала — она орала. Именно поэтому дарственную от отца Марина спрятала в банковскую ячейку, а заявление на развод составила еще неделю назад, когда случайно услышала телефонный разговор мужа с матерью.
— Все, хозяйка, — мастер протянул ей связку ключей. — Теперь только с танком войдут.
— Спасибо.
Осада началась в семь вечера. Сначала послышался уверенный поворот ключа, потом — тишина, и, наконец, яростный стук в дверь.
— Марина! Ты что, цепочку накинула? Открывай, мы с вещами! — голос Виктора сорвался на фальцет.
Марина подошла к двери, но открывать не стала. Она видела в глазок, как в коридоре подъезда Елена сгрузила на пол огромные сумки, а Любовь Петровна уже приготовилась командовать парадом.
— Виктор, замки сменены, — громко сказала Марина. — Твои вещи уже поехали к твоей маме на дачу, я наняла грузовое такси. Думаю, они прибудут как раз к твоему приезду.
— Что за бред? — Виктор снова дернул ручку. — Марин, кончай шутки шутить! У меня тут сестра, она комнату свою уже сдала, ей ночевать негде!
— Это не мои проблемы, Виктор.
— Ты с ума сошла? — встряла свекровь, припадая к замочной скважине. — Мы же по-семейному решили! Мы уже и шторы сюда присмотрели под цвет обоев! Открывай немедленно, ирод в юбке!
— По-семейному — это когда спрашивают владельца. А вы решили по-грабительски. Виктор, я подала на развод. Номер дела у тебя в мессенджере. Прощай.
— Да я тебя по судам затаскаю! — орал Виктор, колотя кулаком в дверь. — Я тут три года жил! Я тут кран менял! Это совместно нажитое!
— Совместно у нас нажит только долг за твою куртку, — отрезала Марина. — Квартира — дарственная. Уходи, иначе я нажимаю кнопку вызова охраны. Консьерж в курсе ситуации.
Следующий месяц Марина жила как в осаде, но это была странная, почти приятная осада. Она сменила номер телефона, оставив связь только через адвоката.
Виктор пытался «бодаться». Нашел юриста из бывших сокурсников, который накатал иск о признании квартиры общим имуществом на основании «значительных вложений». Значительными вложениями Виктор считал установку той самой люстры и замену смесителя на кухне.
На первом же досудебном слушании адвокат Марины выложил на стол папку. Там были не только документы на квартиру, но и чеки на каждый гвоздь, оплаченные картой отца Марины за два месяца до свадьбы.
— Ваш подзащитный, — адвокат Мариным кивнул в сторону побледневшего Виктора, — внес в эту квартиру только грязь на подоконнике. Вот выписка со счета: все крупные покупки в дом совершались либо моей доверительницей, либо ее родителями.
Виктор сидел, вжав голову в плечи. Рядом не было ни мамы, ни Елены — они быстро испарились, как только поняли, что «халявы» не будет, а юристу нужно платить настоящие деньги.
Развели их быстро — детей нет, делить, по сути, нечего. Когда Марина вышла из здания суда, ее догнал Виктор. Он выглядел неопрятно, от него пахло дешевым табаком и какой-то несвежей едой.
— Ну что, довольна? — зло бросил он, хотя в голосе слышалась дрожь. — Сиди теперь в своих пустых стенах. Думаешь, счастье в бетоне? Мама говорит, ты через месяц прибежишь, когда кран потечет или лампочка перегорит. Одинокая баба — это приговор.
Марина остановилась и посмотрела на него. Ей вдруг стало его жаль — не как мужчину, а как сломанную вещь, которую давно пора было выкинуть.
— Знаешь, Виктор, — тихо сказала она. — Я лучше буду сама менять лампочки, чем позволю кому-то выкручивать мне жизнь. А кран я уже починила. Сама.
Она развернулась и пошла к метро. Дома ее ждала тишина — дорогая, чистая, заработанная тишина.
