Свидетельство о расторжении брака было непривычно плотным на ощупь. Людмила смотрела, как Виктор прячет свой экземпляр во внутренний карман дорогого пиджака. Семь лет жизни уместились в один сухой щелчок кожаного портфеля.
— На, возьми, — он положил на стол серебристую банковскую карту. — Пин-код — твой день рождения. Чтобы не побиралась по съемным углам.
Людмила почувствовала, как к горлу подкатывает горячая горечь. Она помнила Виктора еще в линялой футболке, когда они считали копейки до его первой серьезной сделки в застройке. Теперь перед ней сидел «хозяин города», который считал, что любую дыру в душе можно залепить пластиком.
— Откупиться решил? — Людмила даже не коснулась карты.
— Просто возьми. Это страховка. Вдруг завтра кирпич на голову или еще что.
Она выхватила карту, чувствуя, как острый край покалывает ладонь. Не из благодарности — просто хотелось, чтобы он поскорее ушел. Карта отправилась в самый дальний отсек кошелька, за старые чеки и визитки сантехников. Людмила дала себе зарок: уйдет из жизни с голоду, но этот «подарок» не тронет.
Два года тянулись как жвачка. Людмила сменила просторную квартиру на Васильевском на облезлую однушку в Купчино. Пятый этаж, лифт вечно пахнет старой пластмассой и сыростью, а из окна виден только серый торец соседней панельки.
Она работала в архиве. Зарплаты хватало на овсянку, оплату квитанций и редкие радости вроде обычного крема для рук. Карта Виктора лежала в кошельке как немой укор. Иногда, когда в магазине не хватало пары рублей на нормальное масло, она нащупывала серебристый край, но тут же одергивала руку. Гордость была единственным, что у нее осталось.
Всё закончилось в один мокрый ноябрьский вторник.
— Люда, мать на кухне рухнула, — голос отца в трубке был тонким, как нитка. — Сказали — тяжелые последствия. Мы в клинике на Литейном. Едь сюда, Люда, я ничего не соображаю.
В больничном коридоре было одуряюще жарко и пахло хлоркой. Хирург в синей форме вышел к ним через час. Он не смотрел в глаза, он смотрел в планшет.
— Состояние крайне серьезное. Нужны срочные меры. Если прямо сейчас — есть шанс. Но специалисты по графику заняты. Можем помочь платно, через полчаса.
Сумма, которую он назвал, не укладывалась в голове. Это была цена подержанной иномарки или годового бюджета небольшой семьи. Заплатить нужно было немедленно.
— У вас сорок минут, — врач поправил маску. — Потом я ухожу на другой вызов. Решайте.
Отец сидел на низком банкете, закрыв лицо серыми, узловатыми руками. Он был пенсионером, чьих накоплений хватило бы разве что на скромные проводы в последний путь. Людмила выбежала в холл.
— Оля, умоляю, сколько можешь? Мама… — она почти кричала в трубку.
— Людочка, ну откуда? У меня ипотека, сама знаешь. Пять тысяч скину, больше нет.
Она обзвонила всех. На счету собралась жалкая горстка денег. И тогда Людмила, глотая слезы, достала кошелек.
Зеленый банкомат в углу мигал издевательски ровно. Людмила вставила серебристую карту. Пальцы не слушались, она дважды ошиблась в цифрах своего дня рождения.
Наконец экран загрузился. Людмила замерла. Она ожидала увидеть там «компенсацию» — ну, может, пару-тройку сотен тысяч. Но на счету высветилась цифра с таким количеством нулей, что у нее потемнело в глазах. Там была цена пятикомнатной квартиры в историческом центре.
Она дрожащими руками зашла в историю операций.
Каждый месяц, пятнадцатого числа, Виктор переводил туда сумму. Ни одного пропуска. Два года, двадцать четыре месяца тихой, незаметной опеки.
В комментариях к переводам не было пафоса. Там было написано: «На зимние сапоги, обещали морозы», «Люда, с днем рождения. Купи что-нибудь красивое», «На витамины маме». Последний перевод пришел три дня назад.
Он не просто бросил ей кость. Он всё это время держал над ней невидимый купол, пока она играла в «сильную и независимую» в своей купчинской однушке.
Оплата в кассу прошла за секунду. Маму увезли. Людмила стояла у окна, глядя, как капли дождя разбиваются о стекло. Рука сама набрала номер.
— Да, — Виктор ответил мгновенно. Голос был усталым, будто он только что вышел из долгого совещания.
— Я увидела карту, Витя. Я увидела историю переводов. «Откупиться решил?» — помнишь, я так сказала в ЗАГСе? Господи, какая же я была дура…
В трубке воцарилась тишина. Было слышно, как на заднем плане шумит город.
— Мама у врачей, — выдохнула Людмила. — Денег со счета хватило. Спасибо.
— Я сейчас приеду, — коротко бросил он.
Он появился в больнице через сорок минут. Без галстука, в расстегнутой куртке, совсем не похожий на того лощеного дельца из ЗАГСа. Он не стал ее обнимать или говорить: «Я же советовал». Он просто сел рядом с отцом и положил руку ему на плечо.
Помощь длилась четыре часа. Когда врач вышел и сказал, что самое страшное испытание позади, Людмила просто сползла по стенке. Виктор подхватил ее под локоть, не давая упасть.
— Иди в машину, — сказал он негромко. — Я отвезу тебя домой. Отец останется здесь, я уже договорился о сиделке на ночь.
Они ехали по ночному Петербургу. Город тонул в огнях и слякоти.
— Почему ты не сказал, что продолжаешь слать деньги? — спросила Людмила, глядя на его профиль.
— А ты бы слушала? — Виктор не отрывал взгляда от дороги. — Ты бы начала кричать про независимость. А так я был спокоен. Я знал, что если у тебя сорвет кран или, не дай бог, как сегодня… у тебя есть на что опереться. Деньги — это не любовь, Люда. Это просто возможность не сломаться, когда жизнь наносит удар.
Людмила молчала. Она вспомнила свою гордость, свои обиды, то, как она смаковала свою ненависть к нему все эти два года. А он просто молча делал переводы пятнадцатого числа.
Возле ее дома он не заглушил мотор.
— Витя, — она повернулась к нему. — Я всё верну. Со временем.
— Не дури, — он впервые за вечер улыбнулся, и это была та самая улыбка, которую она полюбила десять лет назад. — Считай это процентами за мое скверное поведение в браке. Выздоравливайте.
Людмила вышла из машины. Она больше не чувствовала себя героиней драмы. Она чувствовала себя просто женщиной, которая наконец-то позволила себе быть защищенной. Карта в кошельке больше не казалась подачкой. Она была напоминанием о том, что люди намного сложнее, чем их ошибки.
