– Потому что мы семья, – с ощутимой сталью в голосе ответил Сергей. – Или ты уже решила, что мы не семья?
Жанна стояла посреди кухни, всё ещё держа в руке телефон, на экране которого светилось сообщение от нотариуса. Пальцы похолодели. Она смотрела на мужа так, словно видела его впервые.
– Семья? – переспросила она медленно, словно пробуя слово на вкус. – Семья – это когда люди вместе решают, вместе планируют, вместе несут ответственность. А не когда один человек тайком узнаёт про подарок родителей и через три дня начинает разговор о том, что «мы могли бы переписать».
Сергей отвёл взгляд. Не выдержал её глаз. Поставил чашку на стол – слишком резко, фарфор звякнул.
– Я не тайком узнавал. Мама случайно проговорилась.
– Ах, мама случайно, – Жанна коротко, почти беззвучно рассмеялась. – Конечно. Твоя мама всегда случайно узнаёт всё, что ей не положено знать. И всегда случайно считает, что имеет право на чужое.
Она положила телефон экраном вниз, словно боялась, что он снова загорится новым сообщением и всё станет ещё хуже.
– Жан, послушай… – начал он мягче.
– Нет. Теперь ты послушай.
Она сделала шаг к нему. Голос оставался ровным, но внутри всё дрожало – тонкая, едва сдерживаемая дрожь.
– Эта квартира – не наша общая. Не совместно нажитая. Не купленная на наши общие деньги. Её подарили мне. Конкретно мне. Мои родители. Лично мне. В день, когда мне исполнилось тридцать два года. И в договоре дарения чёрным по белому написано: одаряемая – Жанна Сергеевна Ковалёва. Без всяких «и её супругу».
Сергей молчал. Смотрел в пол. На белую плитку, которую они выбирали вместе два года назад.
– Ты же понимаешь, – наконец произнёс он, – что если вдруг… ну… что-то случится…, то я останусь вообще ни с чем.
– Если вдруг что-то случится, – повторила она его слова медленно, – то ты имеешь в виду развод?
Он поднял глаза. В них было и виноватое, и обиженное одновременно.
– Я имею в виду жизнь. Всякое бывает. Мы не молодеем.
Жанна почувствовала, как в груди что-то сжимается – не боль, а именно сжатие, будто кто-то взял сердце в кулак и медленно поворачивает.
– То есть ты уже просчитываешь варианты, – сказала она почти шёпотом. – Уже прикидываешь, где будешь жить, если мы разойдёмся. И решаешь, что моя квартира – это твой запасной аэродром.
– Это не так! – резко возразил он. – Я просто хочу, чтобы у нас было будущее. Общее. Чтобы мы не думали каждый о своём.
– А я хочу, чтобы у меня осталось хоть что-то моё, – ответила она. – Чтобы хоть одна вещь в этой жизни была только моей. Не нашей. Не твоей. Моей.
Повисла тишина. Длинная, вязкая. Сергей подошёл к окну. Стал смотреть на двор – на детскую площадку, на качели, на фонари, которые уже зажигались, хотя ещё не стемнело по-настоящему.
– Мама говорит… – начал он и тут же осёкся.
Жанна закрыла глаза. Вот оно.
– Мама говорит, что в наше время глупо оставлять такое имущество без оформления. Что потом будет поздно. Что я должен подумать о себе. О нас.
– О нас, – эхом повторила Жанна. – Как трогательно. Твоя мама всегда так заботится о нас.
Она подошла к столу, взяла свою чашку – уже остывший чай. Сделала глоток. Жидкость была горькой.
– Знаешь, Серёж… – она поставила чашку обратно. – Я ведь не против, чтобы мы вместе копили на что-то большое. На дом. На вторую квартиру. На будущее. Я не против планировать. Но когда мне начинают говорить, что мою подаренную квартиру нужно срочно переписать «на нас», потому что «мама считает» … у меня возникает очень простое чувство. Будто меня уже не спрашивают. Будто меня уже решили.
Он повернулся. Лицо было усталым.
– Я не хочу тебя решать. Я просто… боюсь.
– Чего?
– Что ты в любой момент можешь уйти. И я останусь с голой жопой и с ипотекой на нашу двушку.
Слова ударили неожиданно сильно. Жанна почувствовала, как щёки заливает жар.
– То есть ты считаешь, что я способна просто взять и выгнать тебя на улицу?
– Я не знаю, Жан. Я правда не знаю. Люди меняются. Любовь проходит. А квартира остаётся.
Она смотрела на него долго. Очень долго.
– Знаешь что? – наконец сказала она тихо. – Ты сейчас говоришь точь-в-точь как твоя мама три года назад, когда мы поженились. Помнишь? Она тогда тоже сказала: «Не оформите – потом пожалеешь». И ты тогда смеялся. Говорил: «Мам, ну что ты. Мы же любим друг друга». А теперь ты повторяешь её слова. Только уже без смеха.
Сергей опустил голову.
– Я не хочу быть как она, – сказал он почти беззвучно. – Но я… я устал бояться.
– А я устала чувствовать, что меня подозревают в предательстве, – ответила Жанна. – Просто потому, что у меня есть то, чего нет у тебя. Она развернулась и пошла в коридор. Взять куртку. Ключи. Телефон.
– Куда ты? – спросил он вслед.
– Поехать к родителям. Поговорить. И подумать.
– Жан…
Она остановилась в дверях. Не обернулась.
– Знаешь, Серёж… если ты сейчас скажешь, что это была просто глупая минута, что ты не хотел, что мама опять лезет не в своё дело – я, может быть, останусь. Поговорим. Посмеёмся даже. Но если ты молчишь… значит, ты уже выбрал.
Тишина была оглушительной. Жанна ждала ещё секунд десять. Потом тихо закрыла за собой дверь. На лестничной площадке она прислонилась к стене. Сердце колотилось так, будто она бежала километр. В кармане завибрировал телефон.
Сообщение от свекрови:
«Жанна, ты не горячись. Мы же всё по-хорошему хотим. Для вас же стараемся». Жанна посмотрела на экран. Потом медленно, очень медленно удалила сообщение. И пошла вниз по лестнице. Не вызывая лифт. Шаг за шагом. Считая ступеньки. Чтобы не разреветься прямо здесь.
Жанна проснулась от звука собственного всхлипа. Комната матери была всё той же: старый платяной шкаф с зеркалом в резной раме, запах лаванды от саше в ящиках, тонкое одеяло, которым укрывала её бабушка ещё в детстве. За окном только начинало светлеть. Часы показывали без четверти семь.
Она лежала, глядя в потолок, и пыталась понять, когда именно всё пошло не так.
Вчера вечером, когда она приехала, мать не стала задавать лишних вопросов. Просто открыла дверь, обняла, провела на кухню, поставила чайник. Разговор свёлся к нескольким фразам:
– Поссорились?
– Да.
– Надолго?
– Не знаю.
– Ладно. Спи пока. Утром разберёмся.
И всё. Ни упрёков, ни «я же говорила». Только тёплая грелка под бока и тишина, в которой можно было наконец-то дышать.
Теперь, лёжа в этой тишине, Жанна чувствовала, как внутри медленно оттаивает ком, который сжимал грудь всю ночь. Но вместе с тем приходило и другое – ясность. Холодная, неумолимая.
Она взяла телефон с прикроватной тумбочки. Экран загорелся: семь пропущенных от Сергея, три от свекрови, одно голосовое от сестры. Жанна открыла сообщения.
Сергей писал коротко, почти по-деловому: «Вернись, пожалуйста. Поговорим нормально» «Я не хотел так говорить. Просто сорвалось» «Жан, я люблю тебя. Не молчи»
Последнее пришло в 3:14 ночи: «Я не сплю. Если прочитаешь – напиши хоть что-нибудь»
Свекровь, как всегда, начинала с невинного:
«Жанна, доброе утро! Надеюсь, ты уже остыла. Мы с Серёжей вчера долго говорили. Он очень переживает. Давай не будем разрушать семью из-за эмоций»
Жанна прочитала это дважды. Потом удалила весь чат. Она встала, подошла к окну, отодвинула тюль. Улица была ещё пустой. Только дворник в оранжевой жилетке медленно двигался вдоль бордюра, сметая мокрые листья. В кухне уже горел свет. Мать стояла у плиты в старом халате с ромашками.
– Доброе утро, соня, – сказала она, не оборачиваясь. – Садись. Сейчас яичница будет.
Жанна села за стол. Руки сами потянулись к солонке – привычка, которой было уже десять лет.
– Мам, – начала она тихо, – он хочет, чтобы я переписала квартиру на нас двоих. То есть на него тоже.
Мать поставила перед ней тарелку. Яичница шипела, желток дрожал.
– И что ты ответила?
– Что это моё. Что родители подарили мне. Что я не хочу.
Мать села напротив. Взяла кружку с чаем. Долго молчала.
– А он что?
– Говорит, что боится. Что если мы разведёмся – он останется ни с чем.
Мать подняла брови.
– То есть он уже мысленно развёлся?
Жанна кивнула. Горло сжалось.
– И ещё… это не он придумал. Это его мама. Она ему сказала, что в наше время так нельзя оставлять. Что потом будет поздно.
Мать отставила кружку.
– Знаешь, Жан… когда твой отец умер, мне было тридцать девять. У меня была ты, трёхкомнатная квартира, которую мы с ним вместе выкупали у тёти, и сберкнижка на троих копеек. И я помню, как его сестра через неделю после похорон пришла и сказала: «Надо бы поделить». Я тогда впервые в жизни поняла, что есть люди, для которых горе – это повод достать калькулятор.
Она помолчала.
– Я её выгнала. Не красиво, не интеллигентно. Просто сказала: «Уходи. И больше никогда сюда не приходи». И она ушла. А потом ещё три года судилась. Проиграла всё.
Жанна смотрела на мать. Видела мелкие морщинки у глаз, седые пряди, которые та упрямо красила в каштановый.
– Ты мне никогда не рассказывала.
– Зачем? Чтобы ты боялась? Чтобы каждый раз, когда любишь, думала: а вдруг? Нет уж. Я хотела, чтобы ты верила, что можно любить и не бояться.
Мать встала, подошла к буфету, достала старую жестяную коробку из-под печенья.
– Вот. Тут все документы по той квартире. Дарственная, выписка из ЕГРН, квитанции об оплате налога. Я вчера вечером нашла, пока ты спала.
Жанна взяла коробку. Пальцы дрожали.
– Мам… я не хочу судиться. Я не хочу войны.
– А я и не предлагаю войну, – мягко сказала мать. – Я предлагаю тебе защитить то, что твоё. Потому что, если ты сейчас уступишь – потом будет только хуже. Он почувствует, что может. А его мама почувствует, что может ещё больше.
Жанна открыла коробку. На самом верху лежал лист дарственной. Подпись матери, подпись отца. Дата – её день рождения два года назад.
– Позвони Ирине Викторовне, – сказала мать. – Помнишь её? Она нас тогда консультировала, когда мы продавали дачу. Очень толковая женщина. И честная.
Жанна кивнула.
– Я подумаю.
– Думай недолго, – мать погладила её по голове, как в детстве. – Потому что такие вещи не рассасываются сами. Они только растут.
Телефон завибрировал. Сергей.
Жанна посмотрела на экран, потом на мать.
– Ответь, – сказала та. – Пусть знает, что ты жива. Но не возвращайся, пока не решишь, что для тебя важнее.
Жанна нажала приём.
– Алло.
– Жан… – голос Сергея был хриплым, словно он не спал вообще. – Ты где?
– У мамы.
– Можно я приеду?
Она молчала.
– Пожалуйста. Просто поговорить. Без криков. Без мамы. Только ты и я.
Жанна посмотрела на мать. Та едва заметно покачала головой.
– Нет, Серёж. Не сегодня.
– Когда?
– Не знаю. Мне нужно время.
– Сколько?
– Пока не пойму, чего я хочу.
В трубке повисла тишина. Долгая.
– Ты… правда думаешь о разводе? – спросил он наконец почти шёпотом.
Жанна закрыла глаза.
– Я думаю о том, чтобы меня уважали. Даже когда я говорю «нет».
Она нажала отбой.
Потом встала, подошла к окну. Утро уже наступило по-настоящему. Двор был полон людей: кто-то выгуливал собаку, кто-то спешил на автобус, кто-то толкал коляску. Жанна повернулась к матери.
– Я позвоню Ирине Викторовне. Сегодня.
Мать улыбнулась – спокойно, без торжества.
– Вот и правильно.
А в это время в их с Сергеем квартире сидела свекровь. Она налила себе кофе в любимую чашку Жанны – ту, с надписью «Лучшая жена». Помешала ложечкой. Потом посмотрела на сына.
– Ну что, Серёж? Позвонила?
– Нет. Сказала, что ей нужно время.
Свекровь фыркнула.
– Время… Время уходит. А квартира остаётся. Ты должен был настоять вчера. Сразу. Пока она не уехала.
Сергей молчал. Смотрел в свою чашку.
– Мам, – сказал он наконец, – может, это и правда не наше дело.
Свекровь поставила чашку так резко, что кофе плеснул на блюдце.
– Не наше? А чьё тогда? Твоё будущее – не наше? Ты что, хочешь всю жизнь снимать угол, пока она будет жить в хоромах, подаренных папочкой с мамочкой?
Сергей поднял глаза. В них было что-то новое. Не злость. Усталость. И, кажется, начало сомнения.
– Я хочу, чтобы она вернулась, – сказал он тихо. – А не чтобы она меня ненавидела.
Свекровь открыла рот. Закрыла. Потом встала.
– Ладно. Делай как знаешь. Но потом не говори, что я не предупреждала.
Она вышла на балкон, хлопнув дверью. Сергей остался один.
Он долго смотрел на пустой стул напротив. На чашку Жанны. На тонкое обручальное кольцо, которое она забыла на подоконнике вчера утром, когда собиралась в спешке. Потом медленно взял телефон. И набрал номер. Не Жанны. Нотариуса.
Через три недели Жанна сидела в небольшом кабинете Ирины Викторовны. Окна выходили на старый двор с липами, уже почти голыми. На столе лежала аккуратная стопка бумаг: свежая выписка из ЕГРН, копия договора дарения, нотариально заверенное заявление о намерении сохранить режим раздельной собственности на добрачное имущество.
Ирина Викторовна – женщина лет пятидесяти пяти, с короткой строгой стрижкой и взглядом, от которого хотелось сразу говорить правду, – дочитала последнее письмо и отложила его в сторону.
– Всё чисто, – сказала она спокойно. – Квартира действительно ваша. Никаких обременений, никаких прав третьих лиц. Даже если супруг подаст в суд – а он может, поверьте, многие пробуют, – шансов у него ноль. Дарение до брака, целевое, без встречного предоставления. Суды в таких случаях почти всегда на стороне одаряемого.
Жанна кивнула. Пальцы лежали на столе, сложенные в замок.
– А если он… – она запнулась, – если он будет настаивать на разделе?
– Тогда будет раздел совместно нажитого. А это у вас только машина, мебель и, кажется, вклад на двоих. Квартира – нет. Даже если он докажет, что в неё вкладывались общие деньги – ремонт, мебель, техника – это максимум компенсация половины затрат. Не больше. И то – при наличии чеков.
Жанна медленно выдохнула.
– Я не хочу суда.
– Тогда не будет суда, – Ирина Викторовна улыбнулась уголком губ. – Вы просто подаёте это заявление в Росреестр. Оно фиксирует ваш режим. После этого любой его иск будет выглядеть… скажем так, не очень умно. Большинство мужчин в такой ситуации отступают. Им проще сохранить лицо, чем проиграть публично.
Жанна посмотрела в окно. По двору шла пожилая женщина с маленькой собакой. Собака останавливалась у каждого дерева, женщина терпеливо ждала.
– А брак? – спросила Жанна тихо.
– Брак – это уже ваше решение. Не юридическое. Личное.
Жанна молчала долго.
– Он звонит каждый день, – сказала она наконец. – Не настаивает. Просто спрашивает, как дела. Говорит, что скучает. Что мама больше не вмешивается.
– Верите?
– Хочу верить, – Жанна чуть пожала плечами. – Но каждый раз, когда слышу его голос, вспоминаю ту фразу: «Если вдруг что-то случится». И понимаю, что он уже тогда мысленно делил.
Ирина Викторовна откинулась на спинку кресла.
– Знаете, Жанна… я занимаюсь этим двадцать семь лет. Видела всё: и когда люди расходились из-за миллиона рублей, и когда оставались вместе, хотя ненавидели друг друга. Но самое страшное – это когда один начинает считать чужое «на всякий случай». Потому что это уже не любовь. Это страховка.
Жанна опустила взгляд на бумаги.
– Я подпишу.
Она взяла ручку. Подпись вышла ровной, без дрожи.
Вечером того же дня она встретилась с Сергеем в кафе напротив их дома. Нейтральная территория. Он пришёл раньше, заказал ей любимый латте с корицей. Когда она вошла, встал. Как в первые месяцы знакомства.
– Привет, – сказал он тихо.
– Привет.
Они сели. Молчали, пока официант не принёс воду.
– Я сходила к юристу, – начала Жанна без предисловий. – Квартира остаётся моей. Я подала заявление о сохранении раздельной собственности. Всё оформлено.
Сергей кивнул. Медленно. Словно ждал именно этого.
– Я так и думал.
– Ты не злишься?
– Злюсь, – честно ответил он. – Но не на тебя. На себя. И на маму. Особенно на маму.
Он смотрел на чашку. Корица плавала на поверхности молока маленькими островками.
– Она уехала к тёте в Подмосковье. Сказала, что ей там лучше. Что здесь ей не рады.
Жанна промолчала.
– Я ей поверил, – продолжил Сергей. – Когда она говорила, что это для нашего блага. Что я должен защитить себя. Что ты… что ты можешь уйти. Я поверил. И начал бояться. А страх – он как плесень. Расползается незаметно.
Он поднял глаза. В них было больно смотреть.
– Я не хочу, чтобы ты боялась меня, Жан. И не хочу, чтобы ты каждый день вспоминала этот разговор и думала: а вдруг он опять?
Жанна почувствовала, как в горле встаёт ком.
– Тогда что ты предлагаешь?
– Я предлагаю начать сначала. Не с нуля. С того места, где мы ещё доверяли друг другу. Но теперь – честно. Без мамы. Без «на всякий случай». Если ты захочешь.
Она долго молчала.
– Я не знаю, Серёж. Правда не знаю. Мне нужно время. Не день. Не неделя. Месяцы, может быть.
Он кивнул.
– Я подожду.
– А если я решу, что не могу?
– Тогда я отпущу. Без судов. Без дележа. Просто отпущу.
Жанна посмотрела на него внимательно. Искала подвох. Не нашла.
– Хорошо, – сказала она наконец. – Я подумаю.
Она встала. Он тоже поднялся.
– Жан…
Она остановилась.
– Спасибо, что пришла. И… прости. За всё.
Она кивнула. Один раз. Коротко. Потом вышла.
На улице шёл мелкий холодный дождь. Жанна подняла воротник пальто, пошла к метро. Шаги были лёгкими. Не радостными. Но лёгкими.
Дома – в своей квартире – она долго стояла в прихожей. Смотрела на вешалку, где висела его куртка. Потом аккуратно сняла её, сложила, убрала в коробку на антресоли. Не выкинула. Просто убрала.
Потом подошла к окну. Дождь стучал по подоконнику. Где-то внизу зажигались фонари. Жанна положила ладонь на стекло. Оно было холодным.
– Ну что, – сказала она тихо, обращаясь к пустой комнате. – Поживём теперь по-настоящему. Без страховки.
И впервые за много недель улыбнулась. Не широко. Не счастливо. Но спокойно. Так улыбаются люди, которые наконец-то поняли: их дом – это не стены и не метры. Это когда внутри тебя никто не считает чужое.
