Он сказал это за ужином. Просто так, между делом, отодвигая тарелку с супом.
— Значит так, — начал мой муж Сергей. — Завтра позвонишь в салон, где брала свою машинку. Узнаешь, за сколько они сейчас готовы её выкупить. Быстро и без проблем.
Я перестала есть. Просто положила ложку и смотрела на него. Он не смотрел на меня, он разглядывал свои ногти, будто только что озвучил, что нужно купить хлеба.
— Мою машину? — переспросила я. Мой голос прозвучал тихо и ровно, слишком ровно для того, что происходило у меня внутри.
— Ну да, твою. Ту красную. Она почти новая, за неё сейчас хорошие деньги дадут. Мне нужно закрыть один долг. Срочно.
Он наконец поднял на меня глаза. В его взгляде не было ни просьбы, ни даже обсуждения. Там было спокойное, деловое ожидание. Как будто он только что отдал мне очевидное и единственно верное распоряжение. Как будто это было само собой разумеющимся. Как будто эта машина, которую я выбирала месяц, на которую копила с первой зарплаты на новой работе, которую мы в шутку называли «моей кровинкой», была просто вещью. Вещью, которую можно обменять на его долги.
— Это мой долг, Серёж. Твой долг. При чём тут моя машина? — спросила я, всё ещё пытаясь понять логику.
— При том, что мы семья, — он откинулся на спинку стула, и в его голосе впервые прозвучало раздражение. — Что значит «твой», «мой»? У нас всё общее. У меня сейчас временные трудности с деньгами, а у тебя есть актив. Логично же? Продаём актив, закрываем проблему. И не надо тут смотреть на меня такими глазами. Это нормально.
«Это нормально». Эти два слова повисли в воздухе кухни, густые и липкие, как этот остывающий суп. Для него это было нормально. Потребовать то, что принадлежит мне. Решить за меня. Распорядиться. Потому что «мы семья». Потому что его проблема автоматически становилась моей проблемой, а моё имущество — общим фондом для латания его дыр.
Я не стала спорить. Не стала кричать. Что-то внутри щёлкнуло и замолкло. Просто отключилось. Я встала, отнесла свою тарелку к раковине, сполоснула её.
— Ладно, — сказала я ему в спину. — Я подумаю.
— Не думай, а делай, — бросил он мне вслед, уже уходя в гостиную к телевизору. — Чем быстрее, тем лучше. Там проценты капают.
Я стояла у раковины и смотрела в окно. На нашей общей парковке под окном стояла моя красная машина. Я помнила, как мы с подругой катались на ней в первую же субботу, как смеялись, как я чувствовала себя независимой. Это была не просто железяка. Это был кусочек моей свободы. Кусочек меня, который не имел к нему никакого отношения.
А он называл это «активом». Словно я не человек, а какой-то балансовый отчёт.
Всю нашу совместную жизнь, все пять лет, было так. Сначала мелочи. «Ой, да у тебя же есть накопления, давай купим мне новый компьютер, а то мой устарел». Потом крупнее. «Давай возьмём кредит на ремонт, оформим на тебя, у тебя кредитная история чистая». И я соглашалась. Потому что любила. Потому что думала, что так и надо, что это и есть «вместе». Что я помогаю. Что мы команда.
Но команда — это когда оба бегут в одну сторону. А у нас получалось, что я тащу на себе лодку, а он в ней удобно сидит и иногда указывает, куда грести. И если лодка даёт течь, он предлагает выбросить за борт мои вёсла, чтобы заткнуть дыру, которую просверлил он сам.
Я подумала о его «долгах». Он никогда не говорил конкретно, откуда они. «Бизнес», «вложения», «помог другу». Туманные формулировки, которые заканчивались фразой: «Не лезь не в своё дело, ты всё равно не поймёшь». А я и не лезла. Верила. Терпела. Пыталась быть удобной, понимающей женой.
И вот теперь дошло до машины. До последнего, что было по-настоящему моим. До моего порога. И он переступил через него так легко, даже не заметив, что он есть.
В ту ночь я не спала. Лежала и смотрела в потолок. Рядом посапывал человек, который считал себя вправе распоряжаться моей жизнью. И я вдруг с ледяной ясностью поняла: это не изменится. Никогда. Завтра будет машина. Послезавтра он предложит продать мою бабушкину квартиру, которую я сдаю и которая даёт мне хоть какую-то финансовую подушку. Потом что-то ещё. Пока от меня не останется ничего. Ни вещей, ни чувств, ни самоуважения.
Утром он ушёл на работу, повторив на прощание: «Не забудь про салон». Я кивнула.
Но вместо звонка в салон я села за компьютер. Я молча, без истерик, без слёз, нашла сайт. Заполнила заявление на развод через госуслуги. Выбрала вариант «без его присутствия», на основании того, что у нас нет несовершеннолетних детей и спора об имуществе. Спора не было. Машина была оформлена на меня. Квартира, в которой мы жили, была его, куплена им до брака. Нажитого вместе у нас не было ничего, кроме долгов, которые я на себя брать не собиралась.
Я действовала как робот. Клик. Заполнить поле. Клик. Прикрепить скан паспорта. Клик. Отправить. Всё заняло двадцать минут. Двадцать минут, чтобы поставить точку в пяти годах жизни.
Потом я собрала свои вещи. Не всё, только самое необходимое. Сложила в чемодан и две сумки. Позвонила подруге, спросила, могу ли я пожить у неё пару недель. Она, услышав мой голос, просто сказала: «Конечно, приезжай сейчас же». Я погрузила вещи в свою красную машину. Ту самую. И уехала.
Я не оставила ему записки. Не написала смс. Я просто исчезла. Мне нечего было ему сказать. Все слова, все попытки объяснить, что я чувствую, казались бессмысленными. Он бы не понял. Он бы спросил: «Ты чего психуешь из-за какой-то машины?»
Через три дня пришло уведомление, что заявление принято. А ещё через день раздался его звонок. Я смотрела на экран телефона, где мигало его имя. Я не стала брать трубку. Он звонил снова и снова. Потом пришли сообщения.
— Ты где? Что за бред? Почему мне пришла какая-то бумага про развод?
— Алё! Объяснись нормально! Это что, шутка?
— Да перезвони ты! Надо же решить вопрос с машиной! Мне срочно нужны деньги!
Я читала эти сообщения и не чувствовала ничего. Ни злости, ни обиды. Пустота. Я удалила переписку.
Он нашёл меня через общих знакомых. Позвонил подруге, у которой я жила. Она, посоветовавшись со мной, передала, что разговаривать я не хочу, все вопросы через суд.
Но он приехал. Встал под окнами, стал звонить в домофон. Я выглянула. Он стоял там, на асфальте, и не выглядел ни злым, ни раскаявшимся. Он выглядел искренне недоумевающим. Озадаченным. Как человек, который пытается понять, почему перестала работать пультом от телевизора, хотя только что вставлял в него новые батарейки.
Я вышла к нему. Не для разговора, а чтобы он ушёл и не устраивал сцен.
— Ну что это такое? — спросил он, не здороваясь. — Ты с ума сошла? Из-за какой-то прихоти? Я же сказал, что мне нужны деньги! Надо было продать машину, решить проблему, и жили бы дальше!
Я смотрела на него. На этого человека, с которым делила постель и жизнь. И видела абсолютного незнакомца.
— Это не твоя машина, чтобы её продавать, — сказала я спокойно. — И твои долги — это твои проблемы. А мы больше не семья. Всё.
Он замер. Его лицо исказилось не злостью, а настоящим, глубоким удивлением. Он действительно не понимал. Он ждал слёз, скандала, переговоров. Ждал, что я буду оправдываться, объяснять, просить. Ждал привычной схемы, где он диктует условия, а я подстраиваюсь. А вместо этого получил тихое, холодное, бесповоротное «нет». Получил действие, а не слова.
— Ты… ты что, серьёзно? — выдавил он. — Из-за этого? Из-за денег?
Он так и не понял. Для него это была история про деньги и про машину как вещь. Для меня это была история про уважение. Вернее, про его полное отсутствие. И когда это отсутствие стало настолько очевидным, что его можно было потрогать, как руль той самой машины, у меня просто кончились причины оставаться.
— Да, серьёзно, — ответила я. — Всё уже оформлено. Не звони мне больше.
Я развернулась и пошла обратно в подъезд. Он не побежал за мной. Не кричал. Я слышала, как он стоит на том же месте. Я представляла его лицо — всё то же недоумение. Он был удивлён. Искренне, глубоко удивлён. Это, наверное, было самое сильное чувство, которое я у него вызвала за последние несколько лет. Не любовь, не благодарность, не раздражение. А удивление. Потому что я вышла из роли. Перестала быть понятным, предсказуемым приложением к его жизни.
Суд прошёл заочно. Я получила на почту синий листок. Всё.
Иногда я проезжаю мим нашего старого дома. Моя красная машина плавно скользит по знакомым улицам. Я не смотрю на окна. Я просто еду вперёд. В тишине. В которой теперь нет его голоса, отдающего распоряжения. В которой есть только звук мотора — моего мотора.
