Тишина в квартире была густой, липкой, словно перед грозой. Катя стояла у окна, глядя, как по стеклу медленно ползет очередная капля дождя. Она слышала, как на кухне хлопает дверца холодильника, звякает ложка в кружке — Андрей пришел с работы и, как обычно, не поужинал, а просто налил себе кефира. Он всегда так делал, когда чувствовал её напряжение, стараясь стать тише воды, ниже травы.
Она вдруг отчетливо вспомнила его мать. Валентину Петровну. Её сегодняшний звонок, сладковатый голос: «Катюш, ты же не забудешь занести квитанции по квартплате? Андрей такой рассеянный. И, кстати, ты не видела его серую жилетку? Он в ней так хорошо выглядит, солидно». Этот постоянный, ежедневный контроль, приправленный заботой, который за семь лет брака въелся в жизнь, как ржавчина.
Катя глубоко вдохнула и повернулась. Андрей сидел за кухонным столом, уткнувшись в экран телефона, его лицо освещалось холодным синим светом. На столе рядом с ним стояла та самая грязная чашка от утреннего кофе. Он даже не убрал.
— Андрей.
— М-м? — он даже глаз не поднял.
— Поговорить надо.
Он оторвался от телефона, взглянул на неё устало-недоуменно. «Опять что-то не так», — будто бы говорил этот взгляд. И эта его усталость, эта вечная готовность отмахнуться, как от назойливого комара, внезапно подожгли что-то внутри. Годы терпения, уступок, проглоченных обид поднялись комом в горле.
Она подошла к шкафу в прихожей, к верхней полке, где лежали старые альбомы и коробка с ее университетскими черновиками. Её движения были медленными, точными. Она достала оттуда невзрачную картонную папку с потертыми уголками. Папку, которую три дня назад нашла в тумбочке с инструментами в квартире его родителей, куда зашла, чтобы найти медицинский полис для его отца. Папку, на которой её рукой, когда-то, в момент слабости, было выведено «Для ремонта» — и под этими словами, едва заметным, бледным карандашом, пометка Валентины Петровны: «Не трогать».
Катя вернулась на кухню, подошла к столу. Андрей смотрел на папку, и в его глазах промелькнуло сначала непонимание, а потом — секундная, молниеносная паника. Он её узнал. Узнал по этому потёртому краю.
Она положила папку на стол между грязной чашкой и его телефоном. Звук был негромкий, но окончательный.
— Ты знаешь, — сказала Катя, и её голос прозвучал странно спокойно в натянутой тишине кухни, — я не такая дура, как думает твоя мать.
Она легко щелкнула завязки папки и раскрыла её. Андрей не двигался. Он смотрел то на её лицо, то на развороченные бумаги, которые она не стала даже доставать, просто давая ему заглянуть внутрь. Там были листы с печатями, распечатки на серой бумаге, какие-то вырезки.
— Она собирала это на меня, — продолжила Катя. — И прятала у себя. Как ты думаешь, зачем? Для семейного архива?
Андрей наконец пошевелился. Он отодвинул кружку, потянулся к папке, но Катя прикрыла её ладонью.
— Нет. Сначала ты ответь. Ты знал, что твоя мать ведет на меня… такое досье? — последнее слово она выговорила с усилием, ему не принадлежащим, но другого не подбиралось.
Он опустил глаза. В его молчании, в том, как сжались его плечи, был ответ. Ответ, который резанул больнее, чем если бы он закричал. Воздух в комнате будто выкачали. За окном хлестко хлопнул дождь о стекло, начался настоящий ливень. А в их кухне повисла тишина, густая и взрывоопасная, в которой каждый звук — скрип стула, прерывистое дыхание Андрея — отдавался как выстрел. Точка невозврата была здесь, на этом столе, между грязной посудой и холодным светом экрана. И они оба это понимали.
Молчание длилось вечность. Андрей смотрел на папку, будто она была снарядом с тикающим механизмом внутри. Дождь за окном усилился, стуча по подоконнику.
— Что это? — наконец выдавил он, и его голос прозвучал хрипло.
— Спроси у своей мамы, — холодно ответила Катя. — Это её коллекция. Коллекция всего, что могло бы пригодиться, чтобы доказать, какая я плохая. Или чтобы поставить меня на место. Или выгнать.
Он медленно потянулся к папке, на этот раз Катя не стала препятствовать. Он вынул первую пачку бумаг. Копии документов на квартиру. Его взгляд скользнул по подчеркнутым желтым маркером строкам. Пометки на полях, сделанные аккуратным, знакомым с детства почерком: «Статья 34 Семейного кодекса», «Доказать личный вклад», «Квитанции от 12.10.2018 сохранить».
— Мама просто… она переживает за наше будущее, — глухо проговорил Андрей, не поднимая глаз. — Она вкладывалась, вот и волнуется.
— Волнуется? — Катя горько рассмеялась. — Андрей, это не волнение. Это осада. По всем правилам. Ты вообще помнишь, с чего все началось?
Он промолчал, перелистывая бумаги. А она помнила. Как сейчас.
—
Все началось с ключа. Вернее, с его исчезновения. Через полгода после свадьбы Валентина Петровна «любезно» предложила присмотреть за котом, пока они в отпуске. А когда они вернулись, Катя обнаружила, что все банки на кухне были переставлены, а её немногочисленные, бережно хранимые украшения от бабушки лежали не в шкатулке, а в полиэтиленовом пакетике на видном месте. «Я просто прибралась, Катюш, у тебя тут такой творческий беспорядок», — говорила свекровь по телефону. Катя промолчала, но сменила замок под предлогом, что потеряла ключи. Когда Валентина Петровна это обнаружила, случилась первая крупная размолвка. Андрей тогда два часа уговаривал мать по телефону, а Кате сказал: «Нельзя было сделать тайком? Ты же её обидела».
Потом была история с брошью. Небольшая, старенькая, но милая брошка Валентины Петровны «пропала». Та самая, которую та никогда не носила. Она исчезла после их совместного ужина у родителей. Через неделю свекровь, рыдая, объявила по телефону Андрею, что нашла её. В коробке с летними вещами Кати, на самой дне. «Она, наверное, случайно зацепила, я же не обвиняю!» Катя тогда окаменела от несправедливости. Она эту брошку в руки-то не брала. Но все взгляды — и Андрея, и его сестры Ольги, приехавшей «поддержать маму», — говорили об обратном. Андрей в тот вечер, уже дома, обнял её за плечи и сказал: «Ладно, проехали. Главное, нашлось. Давай не будем раскачивать лодку».
«Не раскачивать лодку» стало его главной мантрой. Лодка, однако, давала течь.
Самой большой и тяжелой гирей, висевшей на их отношениях, были деньги. Родители Андрея действительно дали значительную сумму на первоначальный взнос. Катя предлагала оформить долговую расписку, платить им как банку. Валентина Петровна тогда всплеснула руками: «Что ты, что ты! Мы же семья!» Но эта «семейная» помощь возвращалась при каждой ссоре, в каждом неловком разговоре. «Мы в тебя поверили, Катя, вложились в ваше гнездышко», — звучало как напоминание о долге, который деньгами не измерить.
И самое главное — документы на квартиру были оформлены только на Андрея. Катя тогда, в пылу влюбленности и веры в светлое будущее, легко согласилась. «Какая разница? Мы же вместе навсегда», — говорила она. Андрей целовал её в макушку: «Конечно, навсегда». Его мать, узнав об этом, одобрительно кивнула: «Умный поступок. Избежите лишних проблем». Катя тогда не поняла, о каких проблемах речь.
А проблемы копились, как пыль по углам. Фразы свекрови: «Андрей с детства любил котлеты с двойной мясной прослойкой, а не эти твои запеканки», «Он же устает на серьезной работе, а ты с твоими картинками целый день дома — сделай ему полноценный ужин», «Родителям мужа нужно уделять внимание, а то подумают, что ты неблагодарная».
Андрей отмахивался. «Она так проявляет заботу», «Просто поколение другое», «Подожди, она привыкнет».
Катя терпела. Работала — не «над картинками», а графическим дизайнером, часто по ночам, чтобы выполнить срочный заказ. А ещё она терпела молчаливое предательство мужа, который в решающие моменты всегда выбирал сторону спокойствия, а не её сторону.
Все изменилось, когда в больницу с подозрением на инфаркт попал отец Андрея, Иван Сергеевич. Паника, суета. Валентина Петровна, бледная как полотно, позвонила Кате.
— Катя, милая, я ничего не соображаю… Полис медицинский где-то в папке с документами, в большой зеленой… в гостиной. Андрей на совещании, не дозвониться. Поезжай, пожалуйста, найди, привези сюда.
Катя поехала. В квартире родителей царил привычный ей образцовый порядок. Зеленая папка лежала на журнальном столике. Полис был на самом виду. Она уже хотела уходить, когда взгляд упал на старую тумбочку-пуф в углу, где хранились инструменты, лампочки, всякая мелочь. На её крышке лежала папка с её именем. Та самая, нынешняя. Рука сама потянулась, открыла. И мир перевернулся.
—
Андрей сидел, опустив голову, зажав виски пальцами.
— И что? Ты взяла это? Просто так взяла из нашего дома?
— Это был не «простой» поход, Андрей! Твоего отца могли на операционный стол положить! — голос Кати дрогнул. — А она собирала это… это досье! Ты хоть понимаешь? Она копалась в наших с тобой отношениях, как в грязном белье! Сохраняла какие-то бумажки! Или ты считаешь, что это нормально?
— Не кричи, пожалуйста.
— Я НЕ КРИЧУ! — сорвалась она. — Я семь лет шептала! Шептала, чтобы не расстроить маму, не поссорить тебя с семьей, не раскачать твою драгоценную лодку! А знаешь, что чувствуешь, когда находишь у свекрови папку со своим именем, Андрей? Чувствуешь себя голой. И преданной. Больше всего — преданной. Потому что ты… ты ведь догадывался. Верно?
Он не ответил. Его молчание было громче любого признания. За окном хлестал дождь, смывая краски с мокрого асфальта. А в их тихой, уютной кухне, где пахло вчерашним кофе и немытой чашкой, рушилось что-то важное, что уже нельзя было склеить. Катя смотрела на сгорбленную спину мужа и ждала. Ждала, что он наконец поднимет глаза и увидит в ней не удобную спутницу, не раздражитель, нарушающий его спокойствие, а человека, которого предали. Но он только глубже ушел в себя, в свою раковину молчания, оставив её одну посреди поля боя, которое развернула его мать.
Она ждала его ответа, но он лишь сильнее сжал пальцами виски, будто пытался выдавить из себя мысль, слово, оправдание. Молчание стало невыносимым. Катя резко выдернула из папки первую стопку и шлепнула её перед ним.
— Смотри. Любуйся. Это — твоя мама. Не та, что пирожки печет, а та, что строит планы на случай нашего развода. Видишь пометки? «Квитанции об оплате ремонта со счета Ивана Сергеевича». То есть твоего отца. Чтобы было понятно, чьи это деньги. «Расписка нецелевая, может быть оспорена». Это про моё предложение вернуть им долг письменно. Она все продумала, Андрей. Как адвокат на суде.
Он медленно поднял глаза. Взгляд его был стеклянным, уставшим, но в глубине плескался испуг.
— Она… она просто человек старой закалки. Боится, что останется ни с чем. Это не против тебя лично.
— Нет? — Катя с искаженным от горечи лицом достала следующую пачку — распечатки на дешевой серой бумаге. — А это что? Это лично. Очень лично.
Он взял лист. На нем были выдержки из её давнишней переписки с подругой Ленкой в одной из социальных сетей. Год, полтора назад. Они тогда с Андреем сильно поссорились из-за его командировки, которую он срывал в последний момент, явно под давлением матери. Катя в сердцах писала: «Его мамаша опять нажала на кнопку «послушный сынок». Иногда кажется, я замужем не за ним, а за ней». И ещё: «Чувствую себя чужой на его семейном празднике. Сидят, смотрят на меня как на неудачную покупку».
Фразы были подчеркнуты красной ручкой. На полях стояли восклицательные знаки. И аккуратная пометка: «Неуважение к семье мужа. Неблагодарность».
Руки Андрея задрожали.
— Откуда она это взяла?..
— Я сама хочу это знать! — Катя голос не повышала, но каждый звук был отточен как лезвие. — Я с их компьютера не сидела никогда. Твой планшет? Старый ноутбук, который мы им отдали? Ты давал ей пароль от моего профиля? Как, Андрей?
— Не давал! Никогда! — он вспыхнул, но тут же сник. — Может… может, она просто зашла как-то, когда мы у них были. Я не помню…
— Она собирала это годами, — прошептала Катя. — Копала. Ждала. Это не спонтанная обида, это — план. И вот это… — она вытащила следующий листок, — это вообще за гранью.
Это была справка о её доходах за прошлый год из банка, где у неё была зарплатная карта. Никаких конфиденциальных пометок, просто сухие цифры. Как она попала к Валентине Петровне, можно было только догадываться. Может, через какого-нибудь знакомого в банке. Может, Андрей по глупости или под давлением показывал ей что-то на своем телефоне, а она сфотографировала. Неважно. Важно было другое — на обороте листа, тем же тщательным почерком, был разбор: «Совокупный доход семьи: 65% — Андрей, 35% — Катя. Вклад в покупку квартиры: 80% — родители, 20% — Катя (косвенно, через общий бюджет). Вывод: финансовая зависимость высокая. Рычаг есть».
— Рычаг, — Катя прочла это слово вслух, и оно повисло в воздухе, холодное и мертвое. — Видишь? Я для неё не человек, не жена её сына. Я — объект управления, у которого есть «рычаги». И главный рычаг — это ты. Молчащий. Согласный.
— Хватит! — Андрей резко встал, стул с грохотом отъехал назад. — Хватит уже! Она не монстр! Может, она всё это собирала, чтобы… чтобы защитить меня! Ты же сама пишешь тут, что чувствуешь себя чужой! Может, она это чувствовала и боялась!
— Защитить тебя? От меня? — Катя тоже поднялась. Они стояли друг против друга посреди кухни, разделенные столом и этой злосчастной папкой. — Чем я тебе угрожала, Андрей? Тем, что люблю тебя? Тем, что хотела с тобой семью, а не участвовать в трибунале?
— Я не знаю! — крикнул он, и в его голосе впервые прорвалась беспомощная злоба. — Я не знаю, что у неё в голове! Но ты не имела права рыться в её вещах и выносить это всё сюда, как улику! Это наша семья, Катя! Мать! Как я теперь ей в глаза смотреть буду?
Вот оно. Корень всего. Не её боль, не её унижение. А то, как он «теперь будет в глаза смотреть» матери. В груди у Кати что-то оборвалось и упало в ледяную пустоту.
— А как ты мне в глаза смотришь сейчас? — спросила она тихо. — Ты видишь, что твоя мама систематически собирала на меня компромат. И твоя главная забота — не как со мной быть после этой измены, а как с ней. Поздравляю, Андрей. Она выиграла. Ты на её стороне.
Он замер, тяжело дыша. Потом его взгляд упал на папку. Там, в глубине, торчал ещё один сложенный листок. Он машинально потянулся, вытащил его. Развернул.
И лицо его стало сначала белым, как бумага, потом покрылось красными пятнами. Это была старая, потрепанная распечатка. Обрывки переписки. Сообщения от него, Андрея, к какой-то женщине по имени Алиса. Нежные, интимные, глупые. Датировано годом до знакомства с Катей. И пометка: «Глупость. Напомнить в случае необходимости о последствиях неверных решений. О грехе, который я за него покрыла».
Катя видела этот лист раньше. Он жёг ей руки. Это была не её история, но это было самое страшное свидетельство. Свидетельство тотального контроля. Мать не просто знала о старой связи сына — она сохранила доказательства, чтобы иметь над ним власть. Чтобы в нужный момент «напомнить о грехе».
Андрей стоял, не двигаясь. Казалось, он превратился в соляной столб. Вся его злость, всё напускное возмущение испарились, оставив голый, животный стыд и ужас.
— Это… это было до тебя, — хрипло проговорил он.
— Мне всё равно, когда это было, — сказала Катя, и её голос наконец дрогнул, выдав накопившуюся боль. — Мне важно, что она это хранит. Как оружие. Против тебя. И ты это допускал. Ты жил, зная, что у неё есть такие «козыри». И ничего не сделал. Потому что удобно. Потому что проще быть «послушным сыном», чем взрослым мужчиной, который отвечает за свою жизнь и свою жену.
Он молчал. Он просто смотрел на эти обрывки своей прошлой, глупой жизни, которые его мать приберегла на черный день. И в этой тишине Катя поняла всё. Поняла, что он не защитит её. Не пойдет против матери. Не признает, что эта слежка, это собирание «досье» — ненормально и чудовищно. Его мир, его спокойствие, его образ «хорошего парня» в глазах семьи и, как ни парадоксально, его карьера (ведь скандал в семье мог повлиять на репутацию) — всё это было важнее её чувств, её доверия, её унижения.
Она медленно закрыла папку. Звязнули завязки. Звук поставил точку в каком-то внутреннем споре.
— Я поеду к Ленке, — тихо сказала она. — На несколько дней. Тебе нужно решить, Андрей. Не между мной и матерью. Это ты уже решил. Тебе нужно решить, готов ли ты наконец стать мужем. Или ты навсегда останешься сыном. Твоей матери.
Она развернулась и пошла в спальню собирать вещи. Со спины она выглядела спокойной, только плечи были неестественно прямыми. Андрей не шевелился. Он стоял, прикованный к месту этим листком со своими старыми сообщениями, глядя ей вслед. И в его взгляде была не любовь, не раскаяние, а панический, детский страх перед надвигающейся бурей, которую он так боялся навлечь. Бурей, которая наконец пришла.
Катя упаковывала сумку механически, будто во сне. Складывала мягкие хлопковые футболки, джинсы, туалетные принадлежности. Каждое движение отдавалось глухим эхом внутри. Она слышала, как на кухне неторопливо зазвонил телефон Андрея. Прозвенел раз, другой, потом смолк. Через минуту он зазвонил снова. Настойчиво, требовательно.
Она прислушалась. Андрей не брал трубку. Потом раздался его голос, глухой и сдавленный:
— Алло… Мам.
Тишина. Потом снова его голос, уже с раздражением:
— Я сказал, ничего страшного. Нет, не приезжай. Да перестань… Отец как? Ну и хорошо. Спит и хорошо…
Катя вышла в коридор с сумкой в руке. Андрей стоял у окна, спиной к ней, прижимая телефон к уху.
— Мама, я сам разберусь! Это не твое дело… Какое досье? Откуда ты вообще знаешь?.. Она тебе звонила?
Катя холодно усмехнулась. Конечно, не звонила. Значит, у Валентины Петровны были свои источники. Может, она слышала их разговор через стенку, если звонила с домашнего телефона. Может, чувствовала беду на расстоянии, как злой дух.
— Да прекрати истерику! — вдруг рявкнул Андрей в трубку, и Катя вздрогнула. Он редко повышал голос на мать. — Я… О боже… Ладно. Ладно! Приезжай, если не можешь иначе. Только, умоляю, без сцен.
Он бросил телефон на диван и обернулся. Его лицо было серым, глаза бегали.
— Мама едет.
— Я слышала, — Катя поставила сумку у двери.
— Катя, пожалуйста, останься. Давай поговорим все вместе, как взрослые люди…
— Взрослые? — она посмотрела на него с таким недоумением, что он потупился. — Твоя мама вела на меня слежку и собирала досье. Ты это скрывал. О каком взрослом разговоре может идти речь? О том, чтобы я ещё раз извинилась за то, что посмела это найти?
— Нужно же как-то уладить! — в его голосе зазвенела отчаянная нота. — Нельзя же просто все рушить!
Она не успела ответить. В подъезде хлопнула дверь лифта, затем раздались быстрые, нервные шаги по лестничной площадке. Звонок в дверь прозвучал как сирена.
Андрей замер, бросив на Катю умоляющий взгляд. Она молча подошла и открыла дверь.
На пороге стояла Валентина Петровна. Не в привычном домашнем халате, а в строгом темно-синем костюме, будто собиралась не на скандал, а на важное заседание. Лицо было бледным, но губы поджаты в тонкую, решительную линию. Она вошла, не глядя на Катю, словно та была пустым местом, и направилась прямо к сыну.
— Что тут у вас происходит? Что за дикие обвинения? — её голос дрожал, но не от страха, а от негодования.
— Мама, давай спокойно, — начал Андрей, но она его отрезала.
— Спокойно? Когда меня обвиняют в бог знает чем? — наконец она повернулась к Кате. Её глаза, холодные и светлые, как у сына, выжигали. — Ты что позволяешь себе, Катерина? Рыться в моих личных вещах? Воровать документы? И натравливать на меня моего же сына?
— Я ничего не воровала, Валентина Петровна, — тихо, но четко сказала Катя. — Вы сами попросили меня найти полис. А папка лежала на виду. С моим именем.
— Это мои личные бумаги! Моего мужа! Это не твое дело! Ты вошла в наш дом, как вор…
— Я вошла в дом, где лежал в больнице ваш муж! — Катя повысила голос, и это прозвучало мощно, перекрывая истерику. — А вы годами собирали на меня бумаги. Ксерокопии. Переписки. Справки о моих доходах. Объясните, зачем? Для семейного альбома?
Валентина Петровна на секунду смутилась, но тут же выпрямилась, приняв позу обвинителя.
— Я защищала своего сына! Я видела, как ты к нему относишься! Эти твои переписки, где ты нас, его семью, поливаешь грязью! Ты его не любишь! Ты пришла и решила всё забрать! Квартиру, которую мы, кровные, заработали!
— Я ничего не хочу забирать! — крикнула Катя, чувствуя, как слёзы гнева подступают к горлу. — Я хотела семью! А вы устроили тут осаду с первого дня! Ключи, брошки, советы, как мне кормить вашего взрослого сына! Вы его не защищали, вы его держали за пуповину! И держите! Посмотрите на него!
Андрей стоял, прислонившись к стене, закрыв лицо руками. Он был похож на загнанного зверя.
— Не смей говорить про моего сына! — свекровь сделала шаг вперед. — Я его вырастила, я знаю, что для него лучше! А ты… ты пришла со своими дурацкими рисунками и думаешь, что можешь управлять нашей жизнью? Наши вложения, наши деньги дали вам эту крышу над головой! А ты хочешь половину просто так, при разводе? Так я тебе не дам!
— МАМА! — взревел вдруг Андрей, отрывая руки от лица. Его голос сорвался. — Хватит! Никакого развода! Никто ничего не хочет!
— Молчи! — огрызнулась на него Валентина Петровна, обернувшись. — Ты всегда молчишь, когда нужно проявить характер! Она тебя уже на ладонь намылила, а ты «давай уладим»! Я не позволю, чтобы нашу семью растащила какая-то…
В этот момент зазвонил телефон на диване. Настойчиво, неумолимо. Андрей взглянул на экран и побледнел ещё больше.
— Это… это Сергей Петрович, мой начальник. С совещания.
— Не бери, — сквозь зубы сказала Катя.
— Я не могу не взять! — почти закричал он, хватая трубку. — Алло? Да, Сергей Петрович… Нет, я дома… Проблемы семейные… Да, понимаю… Завтра обязательно… Да, я всё помню…
Он говорил, стараясь сделать голос ровным и деловым, и это зрелище было одновременно жалким и отвратительным. Валентина Петровна смотрела на него с одобрением: вот, сынок, дела важные. Катя смотрела и понимала: это его истинное лицо. Человек, для которого видимость благополучия и карьера важнее всего.
Он положил трубку. В комнате повисла тягостная тишина.
— Ну что, Андрюшенька? — сладковато спросила мать. — Уладил?
— Всё… всё разрушено, — прошептал он, глядя в пустоту. — У меня завтра ключевые переговоры, а у вас тут цирк! Вы мне всю жизнь руините!
Это было последней каплей. Катя взяла свою сумку.
— Ты слышал себя, Андрей? — её голос звучал тихо и устало. — Твоя жена нашла у твоей матери досье на себя, а ты переживаешь за переговоры. И называешь это цирком.
— Катя, подожди…
— Нет. Я всё ждала. Ждала, когда ты проснешься. Когда станешь мужем. Но ты не проснешься. Ты сделал свой выбор давно.
— Какой выбор? Я тебя люблю!
— Нет, — покачала головой Катя, и в её глазах стояли не слёзы, а ледяная ясность. — Ты боишься. Боишься её больше, чем боишься потерять меня. Или твоя репутация «хорошего сына» и «надёжного сотрудника» для тебя дороже. Прощай, Андрей.
Она открыла дверь. Валентина Петровна попыталась вставить последнее слово:
— И не вздумай ничего требовать! Мы тебя в суде…
Но Катя уже вышла на лестничную площадку. Дверь закрылась за ней с глухим, окончательным щелчком, перекрывая голос свекрови и звук рыданий, которые, наконец, вырвались у Андрея. Она спускалась по ступенькам, и странное чувство опустошенного спокойствия наполняло её. Боль придёт позже. Сейчас было только тихое, горькое освобождение.
В квартире за дверью воцарилась гробовая тишина, нарушаемая только прерывистыми всхлипами Андрея. Валентина Петровна подошла к нему, попыталась обнять.
— Сынок, успокойся… Она тебя недостойна…
Он резко отшатнулся, глядя на неё красными, полными ненависти и отчаяния глазами.
— Уйди. Ради всего святого, уйди от меня. Оставь меня одного.
Он больше не был послушным сыном. Он был просто сломанным человеком в пустой квартире, где на кухонном столе лежала папка, а в раковине стояла грязная чашка. Начало его нового одинокого мира.
Прошла неделя. Семь долгих дней, которые Катя провела в маленькой, уютной комнатке у своей подруги Лены. Первые два дня она почти не вставала с дивана, завернувшись в плед, словно в кокон. Боль пришла, как и предчувствовала, — тупая, ноющая, разливаясь по всему телу. Не столько от потери Андрея, сколько от краха иллюзий. Иллюзии о семье, о партнерстве, о том, что любовь может победить чью-то глухую, собственническую «заботу».
Лена не лезла с расспросами, просто ставила рядом чай, иногда молча обнимала за плечи. Это и помогало.
На третий день Катя встала, приняла душ и села за ноутбук. Работа. Делала её механически, но сам ритм, необходимость сосредоточиться на шрифтах, отступах, цветах — возвращали к жизни, к реальности за стенами её горя.
Телефон молчал. Андрей не звонил. Ни разу. Это было красноречивее любых слов. Он зализывал раны там, в их — вернее, теперь только его — квартире, под крылом матери, которая, без сомнения, убеждала его, что «все к лучшему» и «она сама ушла, значит, не любила».
На восьмой день, ближе к вечеру, когда Катя наконец-то смогла с аппетитом съесть Ленины драники, телефон всё же завибрировал. На экране — «Андрей». Сердце ёкнуло, но не от надежды, а от адреналина. От памяти о том последнем вечере.
Лена вопросительно подняла бровь. Катя вздохнула и вышла на балкон, чтобы ответить. Вечерний воздух был прохладным, пахло мокрым асфальтом и сиренью.
— Алло.
— Катя… — его голос звучал устало, но ровно. Без истерик, без слёз. Деловито. — Привет. Как ты?
— Жива. Что нужно, Андрей?
— Я… я поговорил с матерью. — Он сделал паузу, будто собираясь с мыслями. — Она согласна отдать тебе папку. Всю. Чтобы ты сама её уничтожила. Она… она готова извиниться, если нужно. За то, что перегнула палку.
Катя слушала, и внутри всё медленно замерзало. «Перегнула палку». Как будто речь шла о лишней порции соли в супе.
— Она понимает, что была неправа, — продолжал Андрей, и в его тоне зазвучали нотки облегчения, будто он сообщал о решении сложной рабочей задачи. — Мы все нанервничали тогда. Отец в больнице, ты устала… В общем, она не будет больше вмешиваться. Я поговорил с ней серьёзно.
— Серьёзно? — не удержалась Катя.
— Да. Я сказал, что так больше не может продолжаться. И она поняла. Так что… — он снова помолчал, — так что давай забудем этот кошмар. Возвращайся домой. Всё будет как прежде. Я обещаю.
Катя закрыла глаза. Перед ними встала картина: она возвращается. Папка торжественно сжигается в мусоропроводе. Валентина Петровна с кислым выражением лица бормочет что-то вроде «прости, если что не так». Андрей счастлив, что «уладил». А через месяц всё начнётся снова. С новой брошкой, с новым «советом», с новой тайной записью. Потому что система не изменилась. Изменилась только тактика. На время.
— «Как прежде»? — тихо переспросила Катя. — То есть как? Ты будешь молчать, когда она будет снова давать советы, как мне жить? Ты будешь делать вид, что не замечаешь её косых взглядов? И ты будешь знать, что где-то в тумбочке с инструментами может лежать новая папка, только получше спрятанная?
— Катя, ну что ты зациклилась на этой папке! — в его голосе прорвалось раздражение. — Я же говорю, она её отдаст! Уничтожим и забудем! Начнём с чистого листа!
И в этот момент Катя поняла всё окончательно и бесповоротно. Он не понял. Не понял ровно ничего. Для него проблема была в физическом предмете — в папке с бумагами. Уничтожить предмет — решить проблему. Он не видел, что папка была лишь симптомом. Симптомом болезни под названием «отсутствие границ», «тотальный контроль» и «трусливое соглашательство».
Она посмотрела вдаль, на огни города. Там, в одной из этих многоэтажек, была её прежняя жизнь. Клетка с красивыми обоями.
— Вот видишь, Андрей, — сказала она очень спокойно, почти с жалостью, — ты так и не понял, в чём дело.
Он замолчал в недоумении.
— Дело не в папке, — продолжила она. — Дело в том, что её пришлось искать. Дело в том, что она вообще существовала. Дело в том, что ты, увидев её, первым делом не обнял меня и не сказал: «Прости, что ты через это прошла». Ты испугался за свои переговоры и за то, как теперь смотреть в глаза своей матери. Дело в доверии, Андрей. А его больше нет. И папкой тут не поможешь.
— То есть как? — его голос снова стал тонким, испуганным. — Ты что, не вернешься? Из-за каких-то бумажек?
— Я не вернусь, — твёрдо сказала Катя. И, произнеся это вслух, почувствовала не боль, а странную, тихую уверенность. — Потому что я и правда не такая дура. Чтобы дважды наступать на одни и те же грабли. Чтобы жить в осаде. И чтобы делить мужа с другой женщиной. Даже если эта женщина — его мать. Прощай.
Она нажала красную кнопку на экране. Звонок оборвался. Тишина на балконе стала плотной, но не давящей, а обволакивающей. Где-то внизу засигналила машина, засмеялись прохожие. Жизнь шла своим чередом.
Катя зашла в комнату. Лена смотрела на неё с вопросом.
— Ну?
— Всё, — просто сказала Катя. И впервые за долгое время на её губах дрогнуло подобие улыбки. Не радостной, но — настоящей. — Всё кончено. Наливай чаю, Лен. Похоже, мне надо искать новую квартиру. И новую жизнь. С чистого листа. Но по-настоящему чистого.
Она подошла к окну и прижалась лбом к прохладному стеклу. В отражении на неё смотрела женщина с усталыми, но ясными глазами. Женщина, которая больше не была чьей-то невесткой, чьей-то удобной женой. Просто — Катя. И этого, как выяснилось, было достаточно для начала.
