— Продай свою квартиру и дай мужчине стать мужчиной наконец, — сказала свекровь ровным, не терпящим возражений голосом, и трубка в руке у Марины вдруг стала ледяной и скользкой.
Это было в среду, под вечер. Двадцать восьмое октября. За окном накрапывал мелкий, назойливый дождь, смешиваясь с серой кисеёй сумерек. Марина стояла у балконной двери, спиной к комнате, и смотрела на чёрные ветки старой липы, качавшиеся под окном. Она медленно опустила телефон на стол, будто он был тяжёлый, неподъёмный.
«Ну вот, — подумала она, чётко и холодно. — Началось. Прямо в лоб».
Дверь с подъезда щёлкнула — мужской голос, шуршание куртки, громыхание ключей. Игорь вернулся. Она слышала, как он ковырялся в прихожей, долго ставил ботинки на сушилку. Потом шаги затихли на кухне — открылся холодильник, зазвенела посуда. Он не окликнул её. Она не пошла к нему. Так сейчас бывало часто: они существовали в одной трёхкомнатной коробке на пятом этаже как два отдельных существа, каждое в своём коконе молчания или раздражения.
Марина обернулась и прошла на кухню. Игорь стоял у стола, намазывал масло на чёрствый батон. Лицо у него было серое, уставшее, под глазами синеватые тени, будто не спал несколько суток. Увидев её, он лишь бровью повёл.
— Что молчишь? Как партизан, — буркнул он, не глядя.
— Звонила твоя мама, — сказала Марина просто, без предисловий. — Потребовала, чтобы я продала дедову квартиру. Чтобы ты, наконец, почувствовал себя хозяином. А то я, видишь ли, держу тебя в чёрном теле, в приживалках.
Игорь замер с ножом в руке. Масло капнуло на стол. Он медленно положил нож, вытер пальцы о джинсы. Взгляд его стал колючим, скользнул мимо её лица, куда-то в пространство за её спиной.
— Ну и что? — спросил он, и голос у него был странный, придушенный. — Она, может, и правду говорит. А что я здесь? Пока твой дед был жив — я гость. После его смерти — всё равно гость. Бумажка-то на тебя. Я как временный жилец, которого терпят из милости.
— Господи, Игорь, — Марина прислонилась к косяку. В горле встал ком, но слёз не было, только сухость и горечь. — Мы же пять лет вместе живём. Пять! Мы расписались. Это наш общий дом.
— Для тебя — общий, — он перебил её резко, наконец подняв глаза. В них плескалось что-то злое, обиженное, накипевшее. — А для меня? Я прихожу сюда, и каждая трещинка в штукатурке, каждый скрипучий паркет — они мне напоминают: не твоё. Всё чужое. Я даже гвоздь в стену без спросу не вобью — а вдруг ты скажешь, что порчу наследство?
— Такой ерунды я никогда не говорила! — вырвалось у Марины. — Ты сам всё придумал! Сам накрутил! Я же всегда спрашивала: может, переклеим обои? Мебель переставим? Нет, говорил, и так сойдёт. А теперь оказывается, ты тут несчастный узник в крепости моего деда!
— А я и есть узник! — он внезапно ударил кулаком по столу. Тарелка подпрыгнула и звякнула. — Мне сорок лет, Марина! Сорок! У мужика в моём возрасте должен быть свой угол, своя крепость, за которую он отвечает! А что у меня? Я работаю слесарем-наладчиком на заводе, зарплата — копейки, хватает только на еду и на бензин для моей развалюхи! На ипотеку мне не собрать никогда, даже на однушку в этой дыре! Так и буду до пенсии жить в квартире твоего покойного дедушки, да ещё и выслушивать, что я мало денег домой приношу!
Он выпалил это на одном дыхании, лицо покраснело, жилы на шее надулись. Марина слушала, и внутри у неё всё медленно и безвозвратно оседало, как песок в колбе. Она вдруг поняла, что он говорит это не впервые. Он годами это в себе вынашивал, лелеял эту обиду, поливал её тайным стыдом и злостью. И молчал. А теперь прорвало.
— И когда ты всё это решил? — спросила она тихо. — Когда понял, что ты тут «узник»? Может, год назад? Или два? Или с самого начала?
Игорь отвернулся, стал смотреть в окно на мокрые ветки.
— Не важно когда. Важно, что так больше нельзя. Я задыхаюсь тут.
— И что ты предлагаешь? — её голос звучал плоским, бесцветным. — Продать? И куда мы пойдём? Снимать? На мою зарплату бухгалтера и твою слесарскую? Мы же еле-еле сводим концы с концами! Здесь хоть нет аренды, хоть коммуналка смешная!
— Продать и взять ипотеку! — резко обернулся он. — Взять нормальную современную двушку в новом районе! На двоих! Чтобы была напополам! Чтобы у меня была хоть какая-то доля, хоть бумажка! Я не прошу отдать мне всё! Я прошу дать мне почувствовать себя человеком, а не приложением к твоей собственности!
— Ипотека на двадцать лет? — Марина горько усмехнулась. — Ты слышал себя? Ты же говоришь, денег не хватает! Как мы будем платить по кредиту? Это же кабала!
— Зато своё! — крикнул он. — Своя кабала лучше чужой милостыни!
Наступила тишина. Только холодильник загудел и замолк. Дождь стучал по стеклу. Марина смотрела на его сгорбленную спину, на поредевшие волосы на макушке, на дешёвую поношенную толстовку. Она вдруг с неожиданной ясностью увидела не мужа, а какого-то затравленного, озлобленного мужчину, застрявшего в тупике собственной неустроенности. И ей стало одновременно жалко его и страшно. Потому что этот тупик был теперь и её тупиком.
— Твоя мама, — медленно начала Марина, — она не просто так позвонила. Она озвучила то, что вы уже давно обсудили. Вы уже всё решили за меня. Осталось только мне приказ передать.
Игорь не ответил. Он молчал, и его молчание было красноречивее любых слов. Да, обсудили. Да, решили. Она здесь была лишней, почти что препятствием.
— Хорошо, — сказала Марина, и её собственный голос прозвучал чужо. — Давай посчитаем. Реально. Возьмём бумагу, ручку, калькулятор. Посмотрим, сколько стоит эта квартира на рынке, сколько нужно на первый взнос, какая будет переплата по ипотеке, сколько отдавать в месяц. Всё честно, по цифрам. Не на эмоциях, а по факту.
Игорь обернулся. В его глазах мелькнуло что-то — облегчение? Надежда? Азарт?
— Давай, — кивнул он коротко. — Только честно.
Она взяла с полки старую тетрадь в клетку, отыскала ручку. Села напротив него. Их разделял кухонный стол, заляпанный пятнами и исчерченный царапинами. Стол её деда. За этим столом он когда-то пил чай, читал газету, рассказывал ей, маленькой, сказки. Теперь на нём предстояло решить судьбу всего, что он ей оставил.
Расчёт занял весь вечер и половину ночи. Они говорили скупо, только цифры, только факты. Стоимость «однушки» в их районе, пусть и старой, но с хорошей планировкой. Цены на новостройки в пригороде, где ипотека была чуть доступнее, но добавлялись расходы на две машины. Процентные ставки в трёх разных банках, которые Марина выписала из интернета, руки у неё при этом не дрожали, были удивительно твёрдыми. Сумма ежемесячного платежа. Коммуналка. Продукты. Бензин. Непредвиденные расходы.
Чем дальше, тем глубже становилась тишина между ними. Цифры выстраивались в жёсткие, неумолимые колонки. И выходило, что даже продав эту квартиру и вложив все деньги в первый взнос, они оказывались на мели. Платеж съедал бы почти всё, что оставалось от двух зарплат. Ни на отпуск, ни на лечение, ни на новую стиральную машину. Ни на что. Только работа, дом и бесконечная уплата долга банку.
— Видишь? — наконец сказала Марина, отодвигая от себя исписанные листы. — Это самоубийство. Мы погребём себя заживо.
Игорь сидел, уставившись в таблицу. Лицо его было каменным.
— Значит, нужно больше зарабатывать, — процедил он сквозь зубы. — Найти подработку. Я могу ночами такси гонять. Или… или своё дело открыть.
— Какое дело? — спросила Марина без выражения. — У тебя есть идея? Стартовый капитал?
— Можно взять кредит! Не ипотеку, а потребительский! На бизнес! — в его голосе вновь зазвучали знакомые Марине нотки азарта, незрелого, мальчишеского. — Я же с аппаратурой дружу, с техникой. Можно магазинчик маленький открыть по ремонту телефонов, ноутбуков. Это сейчас востребовано! Я с ребятами говорил…
— Какие ребята? — насторожилась Марина.
— Да так… знакомые. Серёга, например, он в этом шарит. Говорит, дело верное. Нужно только вложиться сначала, закупить оборудование, арендовать помещение.
Марина закрыла глаза. Господи, да он уже всё обдумал. Не просто обиду копил, а планы строил. Другие планы. В которых эта квартирия была не домом, а разменной монетой, стартовым капиталом для его мужской самореализации.
— И сколько нужно, по твоим и Серёгиным расчётам, этому «верному делу»? — спросила она, открывая глаза.
Игорь замялся, покраснел немного.
— Ну… Миллиона полтора. Примерно. Можно и меньше, если по-минимуму.
— Полтора миллиона, — повторила Марина. — И где ты их возьмёшь? В банке? Под какие проценты? И что, если дело не пойдёт, Игорь? Кто будет отдавать? Мы с тобой? Опять я, со своей бухгалтерской зарплатой?
— Оно пойдёт! — вспылил он. — Я же не дурак! Я всё просчитал!
— Ты ничего не просчитал! — голос Марины впервые сорвался, стал громким и резким в тишине кухни. — Ты мечтаешь! Мечтаешь стать большим человеком, хозяином жизни, чтобы мама гордилась и соседи завидовали! А я, моя стабильность, наш хоть какой-то, но кров — мы тебе просто мешаем на этом пути! Мы — обуза, напоминание о твоей неудачливости! Вот и вся твоя мужская логика!
Он вскочил, стул с грохотом упал на пол.
— А твоя логика — сидеть в этой конуре и бояться шаг сделать! Цепляться за дедовы обои как за последнюю соломинку! Ты просто трусиха! Консерва!
— Да, трусиха! — крикнула она ему в ответ, тоже поднимаясь. — Потому что я одна тащу на себе этот быт пять лет! Потому что я знаю цену каждой копейке! Потому что я не верю в сказки про «верное дело», взятое в кредит у ростовщиков! Я предлагаю тебе реальность, а ты — фантазии! И ради этих фантазий ты готов пустить по ветру всё, что у нас есть!
Они стояли друг против друга, оба красные, оба задыхающиеся. Пропасть между ними зияла, чёрная и холодная, и никакие цифры не могли её заполнить. Это была пропасть разных миров, разных пониманий жизни, долга, семьи.
— Ладно, — хрипло сказал Игорь, первый отводя взгляд. — Ладно. Не надо истерик. Я уйду.
— Уходи, — безразлично ответила Марина. — Сходи к маме. Обсудите ещё раз, как мне лучше распорядиться моим имуществом.
Он вышел из кухни, тяжело ступая. Через минуту в прихожей щёлкнул замок. Марина стояла, опершись о стол, и слушала, как затихают его шаги на лестнице. Потом опустилась на стул. В ушах стоял звон. Руки дрожали. Но слёз всё не было. Была только пустота, огромная и беззвёздная.
Она просидела так, может, час, а может, всего десять минут. Потом её взгляд упал на его телефон, который он, уходя в расстройстве, забыл на табуретке в прихожей. Он лежал экраном вниз. Марина посмотрела на него, и внутри что-то ёкнуло — холодное, подлое, нехорошее. Она никогда не проверяла его телефоны. Считала это последним, унизительным делом. Но сейчас… Сейчас она подошла, взяла тяжёлый холодный агрегат в руку. Экран был заблокирован. Но уведомления светились на заблокированном экране. Одно, другое… из какого-то мессенджера. От «Серёги». Фрагменты текста: «…срочно нужны последние пятьсот…», «…проценты горят, Игорь…», «…если до понедельника не будет, сами знаешь…».
Лёд пробежал по спине. Она нажала кнопку, экран погас. Поставила телефон назад. Медленно вернулась на кухню. Села. В голове стучало: «проценты горят». Не на бизнес. На кредит. Уже взятый. С огромными процентами. У «сами знаешь кого». Он уже влез. Глубоко. И теперь эта квартира была для него не символом унижения, а единственным реальным активом, которым можно было заткнуть дыру. И его мама… его мама не просто требовала «для самоуважения сына». Она, наверное, уже в курсе долгов. И видит единственный выход.
Всё встало на свои места. С кристальной, режущей глаз ясностью. Его задержки, его раздражение, его странные «временные трудности» с деньгами последние полгода. Его внезапная озабоченность «мужским статусом». Это был не кризис идентичности. Это была финансовая паника, прикрытая красивыми словами.
Марина встала. Подошла к окну. Ночь была чёрной, дождь усилился. Она смотрела на отражение своей бледной, измождённой физиономии в тёмном стекле. И принимала решение. Тихое, твёрдое, бесповоротное.
Утром она не пошла на работу. Оставила заявление на отгул. Дождалась, когда Игорь вернётся — он пришёл под утро, пахнущий перегаром и унынием, прошёл в спальню, не говоря ни слова, и рухнул на кровать. Когда он заснул тяжёлым, пьяным сном, она взяла его телефон, осторожно приложила его палец к сканеру отпечатка (он ворчал, но не проснулся), разблокировала. Всё было там, в переписке с Серёгой и ещё с двумя номерами без имени. Кредиты. Долги. Сумма, приближающаяся к двум миллионам. Угрозы. Обещания. И главное — план: «уговорить Маринку продать хату, сказать, что на ипотеку, а там видно будет».
Она сфотографировала всё. Отправила себе. Положила телефон на место. Потом собралась, взяла сумку и ушла из дома.
Она провела весь день у юриста, подруги своей покойной матери. Рассказала всё, показала снимки. Юрист, женщина сухая и умная, кивала, задавала вопросы, что-то печатала.
— Алименты он с тебя не потребует, вы без детей, — сказала она в конце. — А вот претендовать на долю в квартире, приобретённой до брака, он не может. Даже если прописан. Это твоя единоличная собственность. Его долги — это его проблемы. Совместно нажитым за время брака считается только то, что куплено вместе. У вас что-то есть?
— Нет, — покачала головой Марина. — Ни машины, ни дачи. Мебель старая, дедова. Телевизор мой, куплен до брака. Ноутбук мой.
— Тогда всё просто. Пишем заявление о расторжении брака. Основание — непримиримые разногласия. Всё. Через месяц будете свободны.
— А если он… не захочет? Будет угрожать? Шантажировать?
— У него нет рычагов, Марина. Только истерики. А с этими фотографиями его разговоров о «разводе хаты»… Ему самому будет невыгодно выносить это на публику. Его кредиторы очень интересовались бы таким поворотом. Думаю, он подпишет всё быстро и тихо.
Вечером Марина вернулась домой. Игорь уже проснулся, сидел на кухне, пил воду таблетками от головы. Увидев её, он мутно покосился.
— Где шлялась?
— У юриста, — спокойно сказала Марина, ставя сумку на стул. — Готовлю документы на развод.
Он остолбенел. Таблетка выпала у него из пальцев и покатилась по полу.
— Что?
— Ты меня слышал. Мы разводимся. Я не продаю квартиру. Твои долги — твои проблемы. Я в них не влезала и влезать не буду.
Он побледнел. Потом покраснел. Вскочил.
— Ты… ты что, с ума сошла?! Из-за вчерашней ссоры?!
— Не из-за ссоры, Игорь. Из-за лжи. — Она вынула распечатанные листы со скриншотами, положила перед ним на стол. — Я знаю всё. Про кредиты. Про «Серёгу». Про план «уговорить Маринку». Я не «Маринка». И не дура.
Он смотрел на листы, и лицо его искажалось — сначала страхом, потом злобой, потом каким-то жалким, животным отчаянием.
— Это… это подстава! Ты сама всё придумала! — закричал он, но в крике этом не было силы, только паника.
— Не кричи. Соседи услышат. Или хочешь, чтобы твои друзья-кредиторы тоже узнали, что твой план провалился? Что квартиры у тебя не будет? Думаю, им будет очень интересно.
Он замолчал, сгорбился. Казалось, из него вынули стержень. Он был просто испуганным, загнанным в угол человеком с долгом в два миллиона.
— Что же мне теперь делать? — прошептал он, не глядя на неё.
— Не знаю, — честно сказала Марина. — Это твой выбор был. И твоя ответственность. У тебя есть месяц, чтобы съехать. До суда.
Она прошла в комнату и стала собирать его вещи в большой дорожный мешок. Складывала аккуратно, без злобы, как вещи постороннего, незнакомого человека. Он не мешал. Сидел на кухне и плакал. Тихо, по-детски всхлипывая. Ей было его жалко. Ужасно жалко. Но это была жалость на расстоянии. Она не могла, не хотела больше к нему прикасаться, ни физически, ни душой.
Когда мешок был готов, она выкатила его в прихожую.
— Забирай остальное позже, когда решишь, куда ехать. К маме, наверное.
Он поднял на неё заплаканные глаза.
— И всё? Пять лет — и всё?
— Да, Игорь. Всё. Когда начинают друг друга обманывать и использовать — это уже не семья. Это сделка. А нашу с тобой сделку я считаю закрытой.
Он встал, сгорбленный, постаревший за один день. Взял мешок, потащил его к двери. На пороге обернулся.
— Прости.
Марина молча покачала головой. Не «прощаю», а просто «нет». Не сейчас. Может, никогда.
Дверь закрылась. Тишина в квартире была теперь другой — не тягостной, а просторной, пустой, но своей. Она подошла к окну. Видела, как он внизу, на мокром асфальте, пытается впихнуть мешок в багажник своего старого хетчбэка. Не помещался. Пришлось положить на заднее сиденье. Машина фыркнула выхлопом и медленно поползла по лужам, увозя его и их общее прошлое куда-то в сырые октябрьские сумерки.
Она вернулась на кухню, вылила холодный чай из его кружки в раковину, вымыла кружку и поставила на полку. Села за стол. Напротив лежали те листы с расчётами. Она взяла их, аккуратно сложила и отнесла в мусорное ведро. Потом включила свет — яркий, верхний. Комната залилась жёлтым, тёплым светом. Она увидела потёртый диван, книжную полку, фотографию деда на тумбочке — он смотрел на неё с чёрно-белого снимка спокойным, мудрым взглядом.
«Всё правильно сделала, внучка», — почудилось ей.
Она вздохнула. Вздохнула полной грудью, впервые за многие месяцы. Завтра будет сложно. Будут звонки от его матери, возможно, угрозы, истерики. Будет суд, бумажная волокита. Будет привыкать жить одной, засыпать в пустой постели, варить суп на одну порцию. Будет страшно. Будет одиноко.
Но будет честно. И будет её. Только её жизнь, её стены, её выбор.
Она подошла к окну, прижалась лбом к холодному стеклу. Город внизу мигал огнями, жил своей незнакомой, огромной жизнью. И где-то там теперь был он, со своими долгами, страхами и несбывшимися мечтами о «мужском статусе». А здесь была она. В своей квартире. В своей тишине. Начинающая всё с начала. Не с чистого листа — нет, лист был исписан болью и предательством. Но она могла теперь медленно, день за днём, выводить на нём новые, свои собственные, ещё неведомые строки.
