— Ты здесь хозяин, говоришь? А ну-ка встал и вышел из-за стола! — спокойно сказала я. — Я выкупила все твои долги, теперь ты здесь не барин, а разнорабочий, марш на кухню посуду мыть, пока проценты не накрутила.
Гости замерли, поэтесса с фиолетовыми волосами поперхнулась вином. Глеб Викторович, мой муж и непризнанный гений эпохи, сидел во главе стола в своём любимом бархатном халате с кистями, похожий на обнищавшего графа из плохой пьесы.
Всё началось, конечно, не сегодня, а лет пять назад, когда Глеб решил, что работа инженером — это «моветон» и «удушение души», он уволился, чтобы писать Труд Всей Жизни, книгу «Судьбы интеллигенции в эпоху перемен».
Я, Наташа (архивариус, зрение минус пять, вечная серая мышь в понимании мужа), просто вздохнула и взяла полторы ставки. Кто-то же должен покупать гречку и оплачивать коммуналку, пока Гений творит.
Обычный вечер пятницы, я жарю лук для супа, заходит Глеб, морщится, прикрывая нос надушенным платком.
— Наташа, умоляю, этот запах жареного лука… Он пропитывает мои рукописи, запах бедности, — процедил сквозь зубы. — И сними ты этот халат, ты в нём как моль, стыдно друзьям показать. У тебя нет полёта мысли, Наташа, ты заземлённая.
Я помешала лук.
— Глеб, у нас на ужин гречка с луком, мяса нет, твои рукописи еду не покупают, а халат тёплый, отопление ещё не дали.
— Ты меркантильна, — вздохнул он, закатывая глаза. — Я создаю вечное, работаю над наследием! А ты… Ладно, завари мне пуэр, только не кипятком, а 80 градусов! И в мою фарфоровую чашку.
Чашку он, конечно, не мыл никогда, «Это смывает патину времени», — говорил он, оставляя коричневые ободки чая, которые мне потом приходилось оттирать содой, пока он спал до полудня.
Глеб ушёл в «кабинет», нашу единственную гостиную, которую он оккупировал, чтобы «поймать поток». Его телефон остался на кухонном столе, вдруг экран загорелся. Надпись: «КАЛЛ_Центр_Долг_Срочно».
Я вытерла руки о полотенце, Глеб ничего не слышал, включил Чайковского, я взяла трубку.
— Глеб Викторович? — рявкнул грубый мужской голос. — Долг перед МФО «БыстроДеньги» продан нам, агентству «Цербер». С учётом пеней и штрафов, один миллион двести тысяч рублей, срок истёк вчера, готовьтесь к визиту выездной группы и описи имущества.
У меня похолодело внутри. Миллион двести? Глеб говорил, что деньги на издание книги, те самые 800 тысяч, ему дал «меценат», восхищённый его талантом.
— Вы ошиблись, — сказала я тихо.
— Никаких ошибок, договор займа от 15 мая. Залог — автомобиль «Рено Логан» (моя машина, добрачная!) и всё движимое имущество по адресу прописки.
Я сбросила вызов, руки дрожали так, что я чуть не уронила телефон в суп. Он не просто «творит», а заложил нашу спокойную жизнь. Мою машину, покой, ради тиража, который уже полгода гниёт в гараже у его друга, потому что ни один магазин не взял эту макулатуру.
В этот момент на кухню заглянул Глеб.
— Наташа, где чай? У меня вдохновение уходит!
Я посмотрела на него, на его бархатный халат с кистями, купленный на Авито. И поняла: больше я лук жарить не буду, а буду жарить его. Не стала устраивать истерику. Истерика — это для слабых, а я архивариус, умею работать с документами и хранить тайны.
Утром, пока Глеб спал после ночных бдений, я позвонила Ленке. Лена моя одноклассница, акула юриспруденции, специализируется на банкротствах.
— Лен, привет. Есть долг, МФО, перепродан коллекторам, сумма 1.2 млн, можно выкупить?
— Чей долг? — деловито спросила Ленка.
— Глеба.
— Ого, твой аристократ попал? Слушай, коллекторы такие долги покупают за 5–10% от номинала. Им проще получить живые деньги сейчас, чем бегать за безработным философом годами. Я могу договориться, думаю, за 150 тысяч они отдадут весь пакет документов по договору цессии, у тебя есть заначка?
Я посмотрела на свой старый пуховик, на сапоги, которые просили каши, на счёт в банке, где лежали деньги «на зубы», импланты, о которых я мечтала два года. 150 тысяч, ровно столько.
— Есть. Оформляй на меня.
— Ты уверена, Натах? Может, просто развестись?
— Нет, Лен. Развод, это слишком просто, а я хочу справедливости. Оформляй цессию, стану его кредитором.
Прошла неделя, Глеб решил устроить «салон».
— Наташа, придут важные люди! — вещал он, расхаживая по квартире. — Поэты, критики! Я должен презентовать книгу. Накрой стол, что-нибудь изысканное: жюльен, канапе, вино хорошее.
— Денег нет, Глеб, — сказала я.
— Займи у матери своей, у подруг! Это инвестиция в моё имя! Когда я прославлюсь, я тебе шубу куплю.
Я заняла у Ленки, но не на жюльен.
Вечер субботы. Стол ломится, я постаралась, но без излишеств — курица, салаты, водка в графине под видом дорогой. Глеб в ударе, читает главу из книги, театрально взмахивая руками.
— «И вот, стоя на краю бездны, интеллигент понимает: его миссия — нести свет во тьму невежества…»
Гости, трое таких же непризнанных гениев и одна восторженная девица с фиолетовыми волосами кивают, жуют мою курицу. Я бегаю с тарелками, «Подай, принеси, убери», в том самом фланелевом халате. Глеб настоял: «Не надевай вечернее платье, ты в нём нелепа, будь в домашнем, ты же хозяйка очага, создавай уют». Унижение как искусство.
Один из гостей, лысый поэт в шарфе, спрашивает:
— Глеб, а кто спонсировал издание? Типография нынче дорога.
Глеб вальяжно откидывается на спинку стула, поправляя кисти халата.
— Я сам. Семья должна работать на гения, продал кое-какие активы… Правда, Наталья? Кстати, принеси ещё салфеток, ты же видишь, у людей закончились. И не мельтеши так, ты портишь атмосферу праздника своей суетой.
Внутри меня щёлкнул предохранитель, время пришло. Подошла к столу, в руках у меня были не салфетки, а синяя папка, и с грохотом опустила её перед Глебом, прямо на тарелку с недоеденным жюльеном.
— Ты здесь хозяин, говоришь? — голос мой был тихим. — А ну-ка встал и вышел из-за стола!
Глеб поперхнулся вином, капли «Каберне» брызнули на его винтажный халат.
— Ты… ты что себе позволяешь при гостях, женщина? — прошипел он, багровея. — Уйди на кухню! Ты пьяна?
Я открыла папку.
— Я выкупила все твои долги, Глеб Викторович. Вот договор уступки прав требования, вот уведомление, теперь ты должен не банку, не МФО и не коллекторам, в должен мне.
Я ткнула пальцем в цифру.
— Один миллион двести тысяч рублей, плюс проценты за эту неделю.
Гости затихли, Глеб побледнел, красные пятна на шее пошли, как аллергия на правду.
— Это… это ошибка… Я стратег… Я всё контролирую…
— Стратег ты в туалете, когда кроссворды гадаешь. Квартира моя, добрачная, имущество в ней моё, чеки у меня есть, а машина, которую ты заложил, тоже моя. А ты гол как сокол и теперь ты мой должник.
Я наклонилась к нему, глядя прямо в его бегающие глаза.
— Ты называл меня мышью? Серой молью? Так вот, Глеб. Теперь ты здесь не барин, ты разнорабочий, марш на кухню посуду мыть, пока проценты не накрутила. График платежей составим завтра, не будешь платить, подам на банкротство физлица и оставлю тебя без штанов. Даже без этих вельветовых, которые ты считаешь антиквариатом.
Лысый поэт в шарфе первым понял, что вечер перестаёт быть томным.
— Глеб… кхм… мы, пожалуй, пойдём, поздно уже, метро закроется.
— Да-да, — подхватила девица с фиолетовыми волосами. — Спасибо за… приём.
Гости испарились за минуту, как тараканы при включённом свете, даже до свидания не сказали. Глеб сидел раздавленный, плечи ссутулились, халат вдруг стал выглядеть не винтажным, а просто старой тряпкой. Весь его лоск, всё его величие держалось на моей шее и на чужих деньгах, теперь фундамент рухнул.
— Наташа… — просипел он. — Как ты могла? Это же предательство… Я гений…
— Посуда сама себя не помоет, Глеб Викторович, — сказала я ледяным тоном, садясь на его место во главе стола. — Губка под раковиной, средство экономь, оно дорогое.
Он медленно встал, посмотрел на меня, в его глазах я увидела не раскаяние, а страх перед реальностью, от которой он бегал всю жизнь. Снял свой бархатный халат, аккуратно повесил его на стул, остался в растянутой майке и трениках, и поплёлся к раковине.
Я налила себе вина в его любимый бокал, того самого, дорогого, которое он купил для важных гостей, на деньги МФО, как оказалось. С кухни донёсся звон посуды и шум воды, Глеб Викторович, автор труда «Судьбы интеллигенции», драит жирную сковородку.
Сделала глоток, вино было терпким, вкусным. «Он называл меня серой мышью, — подумала я, глядя на своё отражение в тёмном окне. — Но он забыл биологию, мыши самые запасливые звери, выживают везде, и зубы у них очень острые, способны перегрызть даже самый толстый бархат».
— Глеб! — крикнула я. — Там на сковородке пригорело, три сильнее! Это тебе за «запах бедности».
Шум воды усилился, работа кипела.
