Новый год Вика встретила в розовых очках. Линзы были толстыми, с диоптриями наивности, поэтому сквозь них родня мужа казалась почти святым семейством.
Жанна Анатольевна, грузная дама с причёской «хала на голове», подливала невестке шампанское и, промокая глаза салфеткой, ворковала:
— Викуля, доченька! Какое счастье, что Илюша тебя встретил. Хозяюшка, умница! А холодец-то какой — прозрачный, как слеза!
Игорь Петрович, свекор, обычно хмурый молчун, одобрительно крякал, накладывая третью порцию оливье. Золовка Ирка, вечно всем недовольная, в ту ночь даже обняла Вику, подарив набор полотенец:
— Пользуйся, родная. Мы же теперь одна семья.
Вика таяла. Три года брака она держала дистанцию, боялась навязчивости, а тут… Сердце оттаяло. Ей показалось, что она наконец-то дома. Она даже пропустила мимо ушей шпильку Димки, Иркиного мужа, который, рыгнув в кулак, заметил: «Квартирка у вас, конечно, барская, буржуйская. Нам, простым работягам, так не жить».
Вика лишь улыбнулась. Пусть говорят. Главное — мир.
Розовые очки разбились вдребезги ровно через две недели, на Старый Новый год.
Звонок в дверь прозвучал не как просьба открыть, а как требование. На пороге стояла вся делегация: Жанна Анатольевна с кастрюлей винегрета, Игорь Петрович с аккордеоном (зачем?), Ирка с Димкой и их дочь-студентка Тоня.
— Ну, встречай гостей, хозяйка! — Жанна Анатольевна по-хозяйски отодвинула Вику бедром, проходя в коридор. — Мы решили сюрприз сделать. Чего в тесноте сидеть, у вас вон хоромы!
Илья, муж Вики, виновато почесал затылок:
— Вик, ну они звонили, когда ты в душе была… Я сказал — приезжайте.
Вика сглотнула комок. В планах был тихий вечер с пиццей и кино, а не обслуживание табора. Но воспитание, проклятое интеллигентское воспитание, сработало быстрее мозга.
— Конечно, проходите.
Ад начался через полчаса.
— Вика, а чего хлеба так мало? Сбегай в магазин, мужикам закусывать нечем, — скомандовала свекровь, даже не поворачивая головы от телевизора.
— Вик, у тебя майонез не той жирности, — крикнула Ирка из кухни, куда зашла без спроса. — И вообще, где у тебя нормальные бокалы? Эти какие-то хрупкие, того и гляди треснут.
Вика металась между кухней и гостиной. Принеси, подай, нарежь, унеси. «Доченька» из лексикона исчезла. Появилось требовательное «слышь» и «эй».
Димка, развалившись на бежевом диване, закинул ноги в носках на журнальный столик.
— Илюха, а чего у тебя жена такая кислая? Мы к ней с душой, а она бегает, как ужаленная. Не рада родне?
— Рада она, рада, — Илья суетливо подливал зятю водку. — Просто устала на работе.
— Работа не волк, — философски заметил Игорь Петрович, стряхивая пепел прямо в цветочное кашпо. — Главное — семья.
Вика замерла с подносом в дверях. Пепел в её любимой орхидее стал первой трещиной в плотине терпения.
И ей вдруг вспомнилась жизнь тёти Вали, соседки по даче. Тётя Валя была женщиной доброй, «хлеб-соль» для всех. Сначала она разрешила племяннику пожить в летней кухне недельку. Потом племянник привез жену. Потом они перебрались в основной дом, потому что «в кухне дует». А через год тётя Валя ночевала в бане, потому что в доме «детям нужен покой», а она, старая, шаркает ногами и мешает спать.
«Слабых не любят, Вика, — говорила тётя Валя, вытирая слезы. — Слабых едят. А косточки выплевывают».
Вика тряхнула головой, отгоняя воспоминание. «Ну нет, это не тот случай. Они просто простые люди».
— Вика! — голос Жанны Анатольевны звенел металлом. — Иди сюда, разговор есть.
Свекровь сидела во главе стола, как императрица в изгнании.
— Мы тут посоветовались, — начала она, обводя рукой стол, — и решили. Тонечка наша в институт перевелась, в городской. В общежитии условия скотские, тараканы, наркоманы… А у вас комната пустует. Детская, которую вы всё никак не заполните.
Повисла тишина. Ирка перестала жевать, Димка ухмыльнулся, глядя на Вику в упор. Тоня, румяная девица двадцати лет, уткнулась в телефон, делая вид, что её это не касается.
— В смысле — пустует? — тихо спросила Вика.
— В прямом, — отрезала Ирка. — Детей у вас нет. Чего метрам пропадать? Тоня поживет у вас годик-другой, пока учебу не закончит. Она тихая, мешать не будет. А ты, Вика, за ней присмотришь, готовить научишь. Тебе все равно делать нечего вечерами.
Вика посмотрела на мужа. Илья опустил глаза в тарелку с селедкой под шубой.
— Илья? — позвала она.
— Ну… Вик, — промямлил он. — Мама права. Родня же. Не чужие. Куда девчонке в общагу?
В этот момент в груди у Вики что-то звонко лопнуло. Это была не обида. Это лопнула струна, на которой держалась её роль «хорошей девочки».
Димка потянулся к блюду с горячим, задев локтем бокал с красным вином. Темное пятно медленно расплывалось по белоснежной скатерти, капая на тот самый бежевый диван.
— Опа! — заржал Димка. — Ну, на счастье! Вика, тащи тряпку, чего встала?
Жанна Анатольевна недовольно цокнула:
— Вот растяпа. Ну ничего, Вика ототрёт. Илья, наливай, чего застыли? За новоселье Тонечки!
Вика медленно поставила поднос на комод. Очень медленно. Движения стали плавными, хищными.
— Тряпку? — переспросила она. Голос был ровным, безэмоциональным, но от этого тона Игорь Петрович перестал играть на кнопках баяна.
— Конечно тряпку! Не языком же лизать будешь! — хохотнула Ирка.
Вика подошла к столу. Взяла со стола тарелку с заливной рыбой, которую готовила пять часов. Подняла её и… с размаху опрокинула прямо на колени Димке.
Визг, мат, грохот стула.
— Ты че, дура?! — взвизгнул Димка, вскакивая и отряхиваясь от желе.
— На счастье, — улыбнулась Вика. Улыбка вышла жуткой, одними губами. Глаза оставались ледяными. — А теперь слушайте меня внимательно.
Она не кричала. Она говорила тихо, заставляя их прислушиваться.
— Никакая Тоня здесь жить не будет. Ни день, ни час. Это первое.
— Ты как со старшими разговариваешь, хамка?! — взвилась Жанна Анатольевна, багровея. — Илюша, уйми свою истеричку! Мы к ней всей душой, а она…
— Вика, не начинай…
— Я закончу. Квартира куплена мной до брака. На мои деньги и деньги моих родителей. Илья здесь только прописан. Временно. Это второе.
В комнате повисла такая тишина, что было слышно, как тикают часы в коридоре. Родня переваривала информацию. Лицо Ирки вытянулось.
— Ну и что? — первым опомнился Димка, вытирая брюки салфеткой. — Муж и жена — одна сатана. Раз живешь с нашим Илюхой, обязана уважать его семью!
— Уважение, Дима, это улица с двусторонним движением, — Вика подошла к шкафу, достала оттуда папку. — А вы едете по встречке.
Она достала папку. Я вам напомню!
— Илья. Перевод маме 15-го числа — 20 тысяч. Перевод Ире 20-го числа — «на сапоги» — 15 тысяч. Оплата кредита за машину Димки — 30 тысяч в прошлом месяце. Итого за полгода из нашего семейного бюджета ушло… — она назвала сумму, от которой у Жанны Анатольевны округлились глаза. Но не от стыда, а от жадности.
— Он сын! Он обязан помогать! — взвизгнула мать.
— Из своих денег — пожалуйста, — жестко парировала Вика. — Но Илья последние полгода сидит на голом окладе, а живем мы на мою премию. Получается, это я оплачиваю ваши кредиты, сапоги и винегреты.
— Ты считаешь копейки?! Для родни?! — Ирка вскочила, опрокинув стул. — Да подавись ты своими деньгами, жадина! Пошли отсюда, мам! Нас здесь унижают!
— Стоять, — скомандовала Вика. Голос прозвучал как выстрел.
Она указала пальцем на залитый вином диван.
— Химчистка дивана — 5 тысяч. Скатерть ручной работы — 3 тысячи. Орхидея, в которую папа нагадил — 2 тысячи. Итого с вас десять тысяч рублей. Прямо сейчас. Или я вызываю полицию.
— Какую полицию? — опешил Игорь Петрович.
— Обычную. Проникновение в жилище, порча имущества, угрозы. У меня в прихожей камера пишет со звуком. Ваша идея «заселить Тоню» и слова про то, что я «обязана» — отличный материал для участкового.
Илья попытался встать между ними:
— Вика, ты перегибаешь! Это же мама…
— А ты, Илья, сядь. С тобой будет отдельный разговор. О том, почему ты, зная, что мы копим на ЭКО, спонсируешь лень своего зятя.
Это была безобразная сцена. Жанна Анатольевна хваталась за сердце, но валидол не доставала — понимала, что зритель (Вика) не оценит. Ирка визжала, что проклянет. Димка пытался бычить, но Вика, не моргнув, набрала «112» и держала палец над кнопкой вызова.
Деньги отдал Игорь Петрович. Молча достал из заначки мятые купюры, швырнул на стол.
— Пошли. Гнилой человек, — буркнул он, глядя на Вику.
Они уходили шумно, с проклятиями. Тоня, уходя последней, вдруг обернулась и тихо, с неожиданным уважением сказала:
— А вы крутая, тёть Вик. Я бы с ними тоже не выжила в будущем.
И исчезла за дверью.
В квартире стало тихо. Только пахло перегаром, дешевыми духами. Илья сидел на диване, обхватив голову руками.
— Ты их выгнала. Мою семью.
— Твоя семья пыталась выгнать меня из моего дома, Илья. Руками твоей мамы и наглостью твоей сестры.
Вика подошла к окну. На улице падал снег, скрывая грязь.
— У тебя два варианта, — сказала она, не оборачиваясь. — Либо ты сейчас собираешь вещи и идешь доедать винегрет к маме. Либо мы начинаем жить нашей семьей. Без спонсорства, без гостей без звонка и без чувства вины.
— Они же не простят, — глухо сказал муж.
— Я знаю, — Вика повернулась. Её лицо было спокойным и светлым, как после тяжелой болезни. — И это, Илюша, самый лучший подарок на Старый Новый год.
Илья посмотрел на Вику. Потом на пятно на диване. Потом на дверь.
И вдруг шагнул к жене и крепко обнял.
— Вика… прости, — выдохнул он.
Голос дрогнул. Он быстро провёл ладонью по глазам, но всё равно прослезился.
— Я был слепой. Больше так не будет.
Вика выдохнула и впервые за вечер почувствовала вкус праздника. Он был горьким, как грейпфрут, но невероятно свежим. Она взяла бокал, который Ирка назвала «хрупким», и налила себе остатки шампанского. Бокал не треснул. Хрупкими оказались только фальшивые отношения, а она, Вика, была из закаленного стекла.
