Последняя соломинка
Я сидела на кухне, смотрела на календарь. Третье число. Зарплата у Максима должна была быть первого. Вчера он сказал: «Задержали, завтра принесу». Вчера. Сегодня утром он, избегая моего взгляда, бубнил что-то про премию к концу месяца и внезапные расходы на бензин. Третий месяц подряд.
Сковородка, в которой я жарила картошку для дочки, казалось, впитывала в себя всю мою злость. Не кричала. Не скандалила. Молчала. Как и последние три месяца. Я молча считала: долг за садик, новый комбинезон для Кати, скоро зима, старый мал. Счет за электричество, который прятала от себя в ящик стола. Моя собственная зарплата — скромная ставка— растворялась в этой черной дыре под названием «быт», не оставляя следа.
Вечером я забежала к свекрови занести ей лекарство,которое она попросила купить.Свекрови дома не оказалось.И только я собралась уходить на пороге стояла свекровь, Галина Петровна, сияющая, как новенький пятирублевый пятак. За ней, пыхтя, маячил грузчик с огромной картонной коробкой.
— Осторожно, осторожно! Это же не твои кирпичи! — скомандовала она мужчине, ловко проскользнув в прихожую. — Аллочка, привет! Освободи место, сынок поможет внести. Максим!
Муж, словно призванный из-под земли, появился за ней. Он не смотрел на меня.
— Галина Петровна, ты что то купила? — в моем голосе было удивление.
— Да ничего особенного! Старая-то стиралка гудит, как самолет на взлете. Решила обновить. Вон, самую новую модель с сушкой взяла, с интеллектуальным отжимом! И микроволновку новую, с грилем. Моя-то уже десять лет работает, негоже. Да и чайник красивый, керамический…
Она говорила, говорила, а я стояла, прислонившись к косяку, и чувствовала, как что-то внутри, долго и туго натягивавшееся, стало тонким, как лезвие бритвы, и готово было лопнуть. Грузчик и Максим протиснули коробку в ванную.
Вечером свекровь пришла к нам в гости.
Она, сняв пальто, прошла на кухню, села за стол, будто так и надо.
— А у вас тут уютно, — сказала она, окидывая взглядом наши старые шкафчики и ту самую сковородку. — Только техника, я смотрю, вся еще та, свадебная. Пора бы и вам обновляться, Аллочка. Нечего в старье жить. Максим хорошо зарабатывает, пусть радует жену.
Последняя фраза повисла в воздухе откровенным, издевательским абсурдом. «Хорошо зарабатывает». Третий месяц без зарплаты. Картошка на ужин. И ее новая стиральная машина с «интеллектуальным отжимом».
— Галина Петровна, — мой голос прозвучал странно спокойно, даже для меня самой. — А на какие деньги обновили-то? На пенсию? Или Максим «радует» не только жену?
Она замерла на секунду, затем снисходительно улыбнулась:
— Ой, ну что ты, дочка. У меня скопилось. Да и сыночек помогает иногда, он у меня щедрый. Не то что некоторые, которые только считать умеют.
Это было уже слишком. Слишком откровенно. Слишком нагло. Максим, вернувшийся на кухню, услышал конец фразы. Его лицо стало землистым.
— Мама, хватит, — пробормотал он.
— Что «хватит»? Я правду говорю. Жена должна мужа поддерживать, а не как пиявка висеть. Ты у меня усталый какой, задергался весь.
Я смотрела на них. На сына, который не мог посмотреть в глаза жене. На мать, которая с апломбом королевы раздавала оценки в чужой квартире. Картина сложилась. Цельная, ясная, отвратительная.
Внутри что-то щелкнуло. То самое лезвие — лопнуло. Но вместо лавы гнева меня залила ледяная, абсолютная ясность.
— Да, — тихо сказала я. — Ты правда устал, Максим. Очень устал. И тебе нужна поддержка. Материнская.
Я вышла из кухни, прошла в спальню. Слышала, как свекровь говорит что-то снисходительным шепотом: «Видишь, одумалась. Надо построже с ними». Я взяла с верхней полки шкафа большую спортивную сумку. Вернулась на кухню.
— Алла, что ты делаешь? — наконец встревожился Максим.
Я молча открыла холодильник. Достала его любимый соус «тартар», купленный мной в прошлом месяце на сдачу. Положила в сумку. Прошла мимо него в гостиную, сняла с полки его коллекцию дорогих виски, бутылки, которые он берег для «особых случаев». Особые случаи, видимо, были у его мамы. Положила их аккуратно в сумку. Забрала с его тумбочки зарядку от нового телефона, который он купил полгода назад, сказав, что старый «тормозит».
— Ты с ума сошла? Остановись! — Он пытался схватить меня за руку, но я отшатнулась с такой силой, что он отступил.
— Я не сошла с ума, Максим. Я просто проснулась. Ты устал. Иди к маме. Она только что обновила всю технику. У нее, наверное, и диван свободный есть. А еще она тебя накормит. На мою картошку, видимо, тебе наплевать.
— Как ты разговариваешь с мужем! — вскрикнула свекровь, вскакивая. — Да я тебя!
— Вы что, Галина Петровна, в моей квартире? — я повернулась к ней. Глаза, наверное, горели тем самым ледяным огнем. Она отступила на шаг. — Вы уже все сказали. Ваш сыночек устал от жены-пиявки. Он сейчас соберет свои вещи и поедет к вам. Отдохнет. Получит поддержку. А заодно объяснит, на какие деньги у вас там «интеллектуальный отжим» появился, пока его собственная дочь в старом комбинезоне ходит.
Я подошла к Максиму, сунула ему в руки сумку.
— Вот, начало. Иди, собирай остальное. Носки, трусы, майки. Бритву не забудь. Твоя мама, я уверена, поможет тебе разложить все по полочкам.
В квартире повисла мертвая тишина. Слышен был только стук дождя. Максим смотрел на сумку в своих руках, как на гранату.
— Алла… я…
— Третью зарплату, Максим. Третью. И новая стиралка у мамы. Я не идиотка. Просто очень долго старалась быть глухой и слепой. Собирай вещи. Сейчас.
— Да он никуда не пойдет! — завопила свекровь. — Это ты сейчас соберешь свои пожитки и вылетишь отсюда! Кто тебя кормит? Кто квартиру оплачивает?
Я медленно подошла к стенке, взяла со своей полки папку с документами. Вытащила из нее копию договора купли-продажи и выписку из ЕГРН. Положила на стол перед ней.
— Эта квартира, Галина Петровна, куплена моя. Первоначальный взнос — мой.Деньги мне дала мама.Есть письменное подтверждение. Ипотека оформлена на нас двоих, но плачу я свою половину всегда и вовремя. А его половину плачу я же последние три месяца. Так кто кого кормит? Посмотрите, не стесняйтесь.
Она уставилась на бумаги, ее рот приоткрылся. Она не знала. Максим, конечно, не рассказывал, что его вклад в нашу общую жизнь — фикция. Ему было стыдно. Но не настолько, чтобы перестать быть маминым сыночком.
— Мам, иди уже, пожалуйста, — тихо, сдавленно сказал Максим. В его голосе была непереносимая мука. Мука выбора, который он боялся делать всю жизнь.
Свекровь посмотрела на него, на меня, на документы. Ее уверенность дала трещину, но спесь не исчезла.
— Ну и оставайся тут под каблуком! потом вспомнишь мои слова! — Она шумно натянула пальто и вышла, хлопнув дверью.
Мы остались одни. Сумка все так же висела в его безвольно опущенной руке.
— Я отдам, — прошептал он. — Зарплату. Все. Я просто… Она просила. У нее сломалась, а пенсии не хватает… А тебе я боялся сказать… Стыдно было.
— Стыдно было передо мной, а не перед ней? — спросила я без эмоций. — Стыдно, что жена узнает, что ты безвольный подкаблучник, который в сорок лет боится сказать «нет» своей мамочке? Максим, я устала быть второй женщиной в твоей жизни. Третьей, если считать ту стиралку.
Он плакал. Прямо стоял посреди гостиной и плакал, как мальчишка. Мне было жаль его. Но эта жалость была далекой, как через толстое стекло. То, что было во мне живым и любящим, заморозилось и откололось сегодня под звуки хвастовства о новой технике.
— Забери сумку, — наконец сказал он. — Я… я не пойду к ней. Я останусь. Мы все исправим.
Я посмотрела на него, на эту дорогую, родную, слабую гримасу боли.
— Нет, — сказала я просто. — Ты пойдешь. Не обязательно к ней. Но уйдешь отсюда. Сегодня. На неделю. На месяц. Не знаю. Мне нужно понять, осталось ли тут что-то, кроме долгов, обмана и чувства, что я — последняя в твоем списке приоритетов. После мамы, после желания казаться ей щедрым сыном, после своего страха.
— Это мой дом! — вдруг выкрикнул он в отчаянии.
— Дом там, где тебя уважают и где ты уважаешь других. Сейчас это не про тебя. И не про нас.
Он ушел глубокой ночью. Не к матери, как он сказал. К другу. Ушел с той самой сумкой. Я сидела в темноте на кухне и смотрела на пустую стойку, где раньше стояли его бутылки. Шок, о котором потом будут говорить вся его «семейка», случился не тогда, когда я выкинула его вещи. И не тогда, когда показала документы на квартиру. Шок случился сейчас. Потому что я не рвала волосы, не плакала в подушку, не звонила подругам. Я молчала. И в этой тишине, наконец, было слышно мое собственное дыхание. Тяжелое, но ровное. Свободное.
Утром пришла смс от свекрови: «Довольна? Семью разрушила. Гордая дура». Я удалила сообщение. Потом сделала то, чего не делала годами: заказала через интернет тот самый теплый, красивый комбинезон для Кати на последние деньги . Потому что это была моя дочь. И моя жизнь, в которую, возможно, кто-то еще и вернется. Но уже на других условиях. Совершенно других.
