— Мам, Зойкина квартира оценивается в семь с половиной миллионов, — я случайно увидела эту строчку на экране телефона Игоря, когда искала номер сантехника.
Руки у мужа были по локоть в машинном масле после гаража, вот он меня и попросил. Разблокировала пароль я знала, мы же двадцать два года вместе и наткнулась на переписку с его маменькой. Сердце ёкнуло, но я продолжила читать, дальше было ещё веселее.
«В центре, 68 квадратов, евроремонт. Продадим, тебе на дом в деревне хватит, мне на джип останется».
Свекровь, Людмила Васильевна, ответила: «Сынок, а Ольге что скажем? Она же вредная, не отдаст».
«Да ладно, мы ж семья, она привыкла слушаться. Главное быстро оформить на меня доверенность, пока она в шоке от потери тётки».
Я стояла на кухне.
За окном моросил октябрьский дождь, по стеклу ползли грязные потёки. В горле встал ком, такой, что дышать стало тяжело. В руках его грязный телефон с жирными отпечатками пальцев на экране.
Привыкла слушаться. Вредная. Пока в шоке.
Двадцать два года я была рядом. Родила сына, подняла на ноги, пока Игорь по гаражам пропадал. Работала главным бухгалтером на двух ставках, когда его после сокращения выкинули с завода и он запил так, что неделями не просыхал. Платила ипотеку одна последние четыре года, ежемесячно двадцать пять тысяч с моих шестидесяти двух. Терпела его мать, которая приезжала пожить «на недельку», а задерживалась на полгода, распоряжаясь на моей кухне, как в своей деревенской избе.
А они уже делили.
Тётя Зоя
Тёти Зои не стало три недели назад. Бездетная, одинокая, мамина младшая сестра. Завещала мне свою трёшку в Разгуляе, район почти элитный, рядом парк, хорошая школа, транспортная развязка, новый дом 2015 года постройки.
Я провела у её постели последние две недели. Брала больничный, ездила каждый день после работы. Мыла её, кормила манной кашей с ложечки, меняла памперсы. Тётка сохла на глазах, как осенний лист на ветру, но держалась – видимо, ждала меня. Когда я приходила, глаза у неё светлели, пальцы слабо сжимали мою руку.
— Оленька, — шептала она хриплым голосом, — ты одна… кто ко мне приходит, спасибо тебе.
В последний день она попросила меня наклониться ближе:
— Квартира твоя. Документы… у нотариуса. Живи… счастливо.
Через час её не стало. Я сидела рядом, держала за холодную руку и плакала. Не от горя — мы не были близки, виделись от силы раз в год. Плакала от жалости к этой одинокой женщине, которая прожила семьдесят восемь лет, так и не узнав ни любви, ни семьи.
Игорь ни разу не приехал проведать. Работа, говорил, аврал на заводе. Хотя я знала: аврал – это пиво с корешами в гараже и покер до утра. Свекровь тоже не появилась –давление, мол, скачет.
А они уже делили.
Мои грешки
Скажу честно: святой я никогда не была.
Пять лет назад, когда Игорь после сокращения окончательно скатился в пьянство, я завела карточку в другом банке, где у него нет доступа. Со своей зарплаты главного бухгалтера откладывала туда по пятнадцать-семнадцать тысяч ежемесячно. На жизнь оставалось сорок две-сорок пять: из них двадцать пять на ипотеку за нашу двушку, остальное на еду, проезд, коммуналку.
Экономила на всём.
Одежду покупала на распродажах, мясо брала только акционное куриные спинки по сто двадцать рублей за кило, овощи на рынке перед закрытием, когда бабки сбрасывают цену. Игорю говорила, что деньги уходят на продукты и его же сигареты с пивом. Он не считал, не интересовался, ему было всё равно.
За пять лет накопилось один миллион двести тысяч рублей. Я их берегла как зеницу ока – это были мои крылья, моя возможность когда-нибудь улететь от этого всего.
И ещё тогда же, пять лет назад, на корпоративе в Екатеринбурге переспала с начальником отдела кадров. Один раз, не от любви, а от обиды и одиночества. После того, как Игорь в мой день рождения напился так, что не смог дойти до кровати, рухнул прямо в прихожей. Я вызвала скорую, они отказались забирать – «спит себе, дышит». Я накрыла его курткой и легла одна. Плакала в подушку, чтобы не слышал.
На корпоративе начальник был внимателен, галантен, говорил комплименты. Я почувствовала себя женщиной впервые за много лет. Мы выпили, танцевали, потом оказались в его номере. Утром я проснулась с тяжёлой головой и тошнотой не от алкоголя, а от стыда.
Игорь даже не заметил, что я вернулась другой, с холодком в глазах и камнем в груди. Сидел перед телевизором с бутылкой, смотрел футбол.
Я себе тогда зареклась: если он меня когда-нибудь предаст я не прощу.
Видимо, время пришло.
Я вернула телефон Игорю, сказала спокойно, что у сантехника Петровича запись на две недели. Он буркнул «ладно», даже не поблагодарил, и пошёл в душ смывать машинное масло.
Три дня я думала.
Ходила на работу как зомби, улыбалась коллегам, проверяла отчёты, а в голове крутилось одно: «Привыкла слушаться. Пока в шоке».
Я представляла, как они сидят на кухне у свекрови в деревне, пьют чай с вареньем и планируют мою жизнь. Как Людмила Васильевна говорит: «Продадим квартирку, купим нам домик с баней, а Ольге дадим чего-нибудь, она не против будет».
На четвёртый день я позвонила подруге Тамаре. Она юрист в риелторской конторе, башковитая баба, сама троих подняла после развода с алкашом. Мы дружим со студенческой скамьи, она единственная, кто видел меня настоящую, без масок.
Встретились в кафе на набережной. Заказала себе капучино и эклер, первый раз за месяц позволила сладкое. Рассказала всё.
Тамара слушала молча, иногда кивала. Когда я закончила, она отпила кофе и спросила:
— Олька, ты думаешь, он может претендовать на квартиру?
— Мы же в браке… Значит, всё совместное?
— Ты что, законы не читала?! — рассмеялась она, но без злости. — Наследство — это ВСЕГДА личная собственность. Даже если получено в браке, оно не делится при разводе. Игорь может хоть до посинения требовать, получит ноль.
У меня отлегло от сердца.
Камень, который давил на грудь три дня, растворился. Значит, квартира моя. Значит, его планы пшик.
— Но, Олька, — Тамара наклонилась ближе, посмотрела мне в глаза, — у тебя другая проблема. Он будет давить на жалость, манипулировать. Будет ныть: «Оль, мы же семья, давай продадим, поможем маме». И ты сдашься, я тебя двадцать лет знаю.
Я молчала потому что она была права.
— Слушай мой совет, — жёстко сказала Тамара. — Разводись. Не ради квартиры, она и так твоя. А ради себя, ты последние пять лет одна всё тянешь. Он пьёт, не работает толком, мамаша на шее. Зачем тебе это? Разведись, вступи в наследство, продай квартиру, заживи нормально. Ты это заслужила.
Я посмотрела на неё. На её умные, усталые глаза. На её руки с короткими ногтями без маникюра, она тоже знала, каково тянуть всё на себе.
— Ты права, — сказала я тихо.
— Конечно, права, — усмехнулась Тамара. — Давай завтра подашь заявление.
На следующий день я пришла домой после работы и положила на стол листок бумаги. Игорь смотрел футбол, на столе стояла открытая бутылка «Балтики девятки».
— Игорь, я подаю на развод, — сказала я ровно, без эмоций.
Он даже не оторвался от экрана:
— Чего?
— Я устала. Двадцать два года я тяну эту семью одна. Ты пьёшь, на шабашках пропадаешь, денег не приносишь. Твоя мать живёт у нас полгода из двенадцати, командует на моей кухне, я так больше не могу.
Людмила Васильевна, которая сидела на кухне и чистила семечки, высунулась в комнату. Лицо у неё вытянулось, глаза округлились:
— Ольга, ты чего выдумываешь?! Игорь же работает!
— Приносит по двадцать-тридцать тысяч, которые пропивает с корешами. Ипотеку я плачу одна последние четыре года.
Я выложила на стол распечатки. Каждый платёж с моей карты, каждый месяц, аккуратные столбцы цифр. Игорь взял, пробежал глазами. Я видела, как на его лице меняются выражения: непонимание, потом растерянность, потом злость.
— А квартира тётки? — спросил он наконец. — Ты ж вступать будешь в наследство?
Вот оно, его волновала только квартира. Не я, не наши двадцать два года, не сын.
— Вступлю. Это моё личное наследство, к тебе отношения не имеет.
Он побледнел:
— Как это не имеет?! Мы ж в браке! Значит, делить будем!
— Игорь, — я говорила спокойно, как объясняла счета директору на работе, — почитай статью Семейного кодекса. Наследство не делится. Ни в браке, ни при разводе. Это моя личная собственность.
Он открыл рот, посмотрел на мать. Та побледнела, семечки высыпались из её рук на пол.
— Ты… ты что, серьёзно? — выдавил Игорь.
— Абсолютно, завтра подаём заявление. Через месяц получим свидетельство о разводе. Можешь съезжать к маме хоть сегодня.
Игорь собрал вещи в пакеты из «Пятёрочки» — чемодана у нас не водилось. Набивал туда носки, рубашки, какие-то инструменты из гаража. Людмила Васильевна стояла в дверях и шипела:
— Пожалеешь, Ольга! Останешься одна, никому не нужная! Кому ты в твои сорок шесть? Старая дура!
Я смотрела на неё злое, перекошенное лицо, на тонкие губы, сжатые в ниточку и чувствовала не злость, а облегчение. Наконец-то я увидела её настоящую. Не «добрую свекровушку», не «заботливую бабушку». А падальщика, который уже раскрывал клюв над моим наследством.
— Пусть, — ответила я и закрыла дверь.
Через неделю после подачи заявления начались звонки. Игорь названивал вечерами – пьяный, ноющий, жалкий:
— Оль, ну чего ты? Давай вернёмся! Я исправлюсь! Брошу пить, клянусь!
— Игорь, поздно. Заявление подано.
— Ну можем же отозвать! Оль, квартиру продадим, поделимся… Купим дом в деревне, заживём спокойно…
Вот оно, опять квартира
— Игорь, в последний раз объясняю: квартира МОЕЙ ТЁТКИ завещана МНЕ. Ты на неё права не имеешь.
Он ругался и бросал трубку. Я блокировала номер, но он звонил с других – брал телефоны у друзей, с городских автоматов. Однажды в три часа ночи разбудил звонок, я ответила сонная.
— Ты хуже всех, Ольга, — пьяный голос Игоря. — Всю жизнь отдал тебе, а ты…
Я повесила трубку. Больше не отвечала.
Через две недели явилась свекровь. В руках кастрюля с борщом, на лице — искусственная улыбка.
— Вот, сыну сварила. Отдай, когда увидишь.
— Людмила Васильевна, мы почти разведены, какой борщ?
— Ольга, одумайся! — лицо моментально перекосилось. — Квартиру-то хоть отдай! Мы ж семья были! Я тебя как родную!
Как родную, двадцать два года она командовала на моей кухне, учила меня, как готовить борщ, критиковала, как я воспитываю сына. Ни разу не сказала спасибо. Ни разу не помогла деньгами, когда мы едва сводили концы с концами.
— Квартира моя.
Она швырнула кастрюлю прямо на площадку. Борщ разлился красной лужей, кусочки мяса и капусты растеклись по линолеуму. Я стояла, смотрела на эту картину и думала: вот она, настоящая Людмила Васильевна, без масок.
Я вымыла пол, кастрюлю выбросила в мусоропровод.
Через месяц я получила свидетельство о расторжении брака. Зелёная бумажка с гербовой печатью и сухими строчками: «Брак расторгнут».
Двадцать два года зачёркнуты одной печатью.
Я сидела в МФЦ, держала это свидетельство в руках и ждала слёз, не пришли. Пришло другое – ощущение лёгкости, как будто с плеч сняли тяжёлый мешок.
В тот же день поехала к нотариусу. Женщина лет шестидесяти, с усталыми глазами и добрым голосом:
— Наследников больше нет, квартира ваша, свидетельство будет готово через три дня, поздравляю.
Через неделю я стала собственницей трёшки в центре Перми: шестьдесят восемь квадратов, евроремонт, новый дом. Ещё через неделю оформила дарственную на сына Дениса – он учится в Москве, работает программистом. Он продал квартиру за семь миллионов двести тысяч, купил себе студию за четыре миллиона, мне перевёл три миллиона двести.
— Мам, — сказал он по телефону, — ты это заслужила. Спасибо, что терпела всё это.
Я заплакала, впервые за весь этот месяц.
Два миллиона я положила на депозит под четырнадцать процентов. Остальное пустила на ремонт своей двушки: поменяла все обои, купила диван из экокожи за восемьдесят девять тысяч, на кухне поставила новый белый глянцевый гарнитур. Впервые за двадцать лет квартира стала МОЕЙ, а не «наша».
Игорь узнал через месяц. Явился пьяный, орал под дверью:
— Ты что наделала?! Это наше было! Я право имею! Я тебе двадцать лет жизни отдал!
Соседи выглядывали из дверей:
— Игорь прощай.
Закрыла дверь, он стучал ещё минут пять, потом ушёл.
Через неделю пришла повестка, Игорь подал иск о разделе имущества. Судья –женщина лет пятидесяти с усталым лицом выслушала его три минуты:
— Иск не подлежит удовлетворению. Наследство является личной собственностью, не подлежит разделу, заседание окончено.
Игорь сидел красный, сжимал кулаки, я встала и вышла из зала.
Прошёл год. Живу одна в своей двушке. Сын с внуками приезжают раз в два месяца – внучке три года, внуку год, они наполняют квартиру смехом и радостью. На работе повысили до финансового директора — зарплата восемьдесят две тысячи. Два раза в год езжу на море: в мае в Турцию, в сентябре в Грецию.
Купила себе золотое колечко с топазом за пятнадцать тысяч – первое украшение за десять лет. Хожу на фитнес, похудела на семь килограммов, покрасилась в светлый каштан.
Игорь с Людмилой Васильевной прозябают в деревне. Она жалуется соседкам на неблагодарную сноху, которая «отобрала квартиру». Соседки качают головами, но никто не помогает.
Иногда встречаю его на остановке. Смотрит в землю, не здоровается. Постарел, ссутулился, лицо серое. Я прохожу мимо в новом пуховике, с поднятой головой.
Вечерами сижу на своём новом диване, пью кофе из красивой турецкой чашки и думаю: какое счастье, что я вовремя всё поняла и нашла силы уйти.
Горбатого могила исправит, а мне исправлять никого не надо я живу для себя.
