Стеклянный фасад их особняка в элитном пригороде всегда сиял так ярко, что соседи щурились. Виктор называл это «лицом успеха». Для Марины же этот блеск был сродни хирургической чистоте операционной — стерильно, холодно и абсолютно безжизненно.
Каждое утро Марины начиналось в 6:00. Не потому, что она была жаворонком, а потому, что в 6:45 Виктор входил на кухню, ожидая увидеть на столе ровно три ломтика поджаренного хлеба, яйцо-пашот идеальной формы и свежевыжатый сок, в котором не должно быть ни одной ворсинки мякоти.
— Марина, ты передержала тост на семь секунд, — произнес Виктор, даже не глядя на неё. Он изучал котировки в планшете, его идеально выглаженная сорочка казалась частью его собственного тела. — Это небрежность. А небрежность в малом ведет к хаосу в большом. Ты же не хочешь, чтобы в нашем доме воцарился хаос?
— Извини, Виктор. Я просто задумалась о переезде Артема, — тихо ответила она, присаживаясь на край стула.
Виктор медленно поднял глаза. Его взгляд, холодный и пронзительный, как стальное лезвие, заставил её выпрямить спину.
— Наши сыновья выросли. Они мужчины. Артем в Лондоне, Кирилл в Сингапуре. Им не нужны твои сентиментальные вздохи. Им нужен пример отца — человека, который держит всё под контролем. И тебе, дорогая, пора бы уже сосредоточиться на своих обязанностях здесь, а не витать в облаках.
Двадцать лет. Семь тысяч триста дней Марина была тенью. Она была буфером между крутым нравом Виктора и мальчиками. Она научилась ходить бесшумно, улыбаться по команде и просить прощения за то, в чем не была виновата. Она верила, что это и есть «женская мудрость». Соседки завидовали её гардеробу и тому, как муж всегда открывал перед ней дверь машины. Они не видели синяков на её душе, которые не замажешь тональным кремом.
Когда последний чемодан Кирилла скрылся в багажнике такси месяц назад, в доме повисла оглушительная тишина. И в этой тишине голос Виктора стал звучать еще громче. Раньше его гнев распределялся на троих, теперь же весь поток его деспотизма был направлен на неё одну.
После завтрака Виктор положил на стол лист бумаги.
— Твое новое расписание, — бросил он. — Я заметил, что у тебя появилось слишком много свободного времени. Ты стала… расхлябанной. Теперь в 14:00 у тебя не просто прогулка, а отчет по домашним расходам за неделю. И я хочу видеть чеки даже из кофейни, Марина. Каждая копейка в этом доме заработана моим трудом.
Марина смотрела на список. «15:30 — инвентаризация кладовой». «17:00 — подготовка гардероба мужа к следующей неделе». Это была не жизнь, это была опись имущества.
— Виктор, я хотела завтра съездить на кладбище к маме, — голос её дрогнул. — Годовщина. Десять лет, как её нет.
Виктор замер у дверей, надевая пиджак. Его лицо исказилось в гримасе брезгливого раздражения.
— Опять эта мертвая тема? Твоя мать была женщиной сомнительных моральных устоев, Марина. Вечно эти её «творческие порывы» и нищета. Я не хочу, чтобы ты оскверняла наш дом этой памятью. К тому же, завтра к нам приедет мой бизнес-партнер с женой. Ты должна быть здесь.
— Но это всего лишь пара часов… — начала было она.
Виктор шагнул к ней. Он не кричал. Его шепот был страшнее любого крика.
— Ты забываешься. Кто ты без меня? Продавщица из провинциального городка, которую я отмыл и вывел в свет? Всё, что на тебе надето, — моё. Дом, в котором ты дышишь, — мой. И память твоя тоже принадлежит мне, если я так решу.
Он подошел к камину, где на полке стояла маленькая, потертая шкатулка из карельской березы. Единственная вещь, оставшаяся от матери. В ней лежали старые письма, пара пожелтевших фото и брошь с дешевым янтарем. Виктор взял шкатулку двумя пальцами, словно это был грязный мусор.
— Эта рухлядь не вписывается в наш интерьер. Она вносит диссонанс.
— Пожалуйста, Виктор, не трогай её, — Марина непроизвольно протянула руки.
Он посмотрел на шкатулку, затем на жену. В его глазах вспыхнул холодный огонек садистского удовольствия. Он понял, где находится её последняя крепость.
— Ты должна научиться отпускать ненужное, — сказал он и… просто разжал пальцы.
Шкатулка упала на каменный пол. Дерево, рассохшееся от времени, треснуло. Письма разлетелись, а стеклянная крышечка с фото матери разбилась вдребезги. Виктор равнодушно наступил на один из осколков своим дорогим туфлем, услышав характерный хруст.
— Вечером проверю отчеты, — бросил он и вышел, громко хлопнув дверью.
Марина стояла посреди сияющей кухни, глядя на обломки своей единственной связи с прошлым. В этот момент что-то внутри неё, что-то, что она бережно склеивала годами, рассыпалось так же, как эта шкатулка. Но на месте боли вдруг образовалась странная, звенящая пустота. А за ней — ледяная, кристально чистая ярость.
Она опустилась на колени и начала собирать обрывки писем. Среди них лежал небольшой конверт, который выпал из потайного дна шкатулки — она и сама не знала о его существовании. На конверте почерком матери было написано: «Маринке. В самый темный час».
Дрожащими пальцами она вскрыла его. Внутри был не листок бумаги, а старая флешка и ключ от банковской ячейки в их родном городе. К флешке была приколота записка: «Твой отец не просто ушел, Марина. Виктор знает, почему. Посмотри файл «Тендер 2005». Не позволяй ему уничтожить тебя так, как он уничтожил нас».
Марина почувствовала, как по спине пробежал холод. Виктор всегда говорил, что её отец погиб в аварии из-за собственной пьяной беспечности.
Она встала с колен. Слезы высохли. Она посмотрела на расписание, лежащее на столе, взяла маркер и жирно перечеркнула его крест-накрест.
Виктор думал, что он дрессировщик, а она — покорное животное в золотой клетке. Он забыл, что даже самое кроткое существо становится хищником, когда у него отнимают последнее. У него была карьера, репутация «человека слова» и амбиции в политике. У неё теперь было кое-что посильнее — правда, спрятанная в старой щепке карельской березы.
Марина подошла к сейфу Виктора. Она знала код — он был настолько самоуверен, что использовал дату своей свадьбы, считая этот день триумфом своего владения. Она достала из сейфа папку с документами, которые он готовил для предстоящей проверки, и свой заграничный паспорт.
— Ты хотел абсолютного контроля, Виктор? — прошептала она в пустоту огромного дома. — Ты его получишь. Контроль над руинами своей жизни.
Она вышла из дома, не взяв ни одной дорогой сумки, ни одного украшения, купленного им. На ней был простой плащ и старый шарф матери. Марина села в машину, которую он считал «своим щедрым подарком», и нажала на газ.
Её путь лежал не к подругам и не в полицию. Она знала, что Виктор найдет её везде. Ей нужно было место, где его власть превращалась в пыль. Ей нужно было вскрыть ячейку, секрет которой ждал её десять лет.
Игра началась. И впервые за двадцать лет правила писала не «тихая хранительница очага».
Дорога к старому городу заняла четыре часа, которые показались Марине вечностью. Она ехала, не включая музыку, слушая лишь ровный гул мотора и собственный пульс, который больше не колотился в панике, а отстукивал четкий, военный ритм. В зеркале заднего вида отражалась женщина, которую она едва узнавала: плотно сжатые губы, сузившиеся глаза и странная, пугающая бледность, делавшая её похожей на мраморную статую мщения.
Виктор начал звонить через час после её ухода. Первый звонок был коротким — он явно ожидал, что она просто не услышала телефон. Второй был длиннее. На десятом звонке она просто выключила аппарат и вытащила сим-карту. Она представляла, как он сейчас ходит по кабинету, его лицо багровеет, а рука до белизны суставов сжимает стакан с виски. Он не привык, чтобы его игнорировали. Для него это было сродни поломке бытового прибора.
Город детства встретил её серым небом и запахом мокрого асфальта. Банк «Северный Альянс» стоял на том же месте, что и пятнадцать лет назад, только фасад обшили дешевым пластиком. Марина вошла внутрь, чувствуя, как ключ в кармане обжигает бедро.
— Ячейка 412, — твердо сказала она сотруднице.
Когда тяжелая бронированная дверь депозитария закрылась, оставив её наедине со стальными ящиками, Марина почувствовала приступ тошноты. Она вставила ключ. Поворот. Щелчок.
Внутри лежала толстая папка с документами и пожелтевшая газета за 2005 год. Заголовок гласил: «Трагедия на объекте «Западный мост»: главный инженер признан виновным посмертно». Главным инженером был её отец, Алексей Громов.
Марина жадно начала листать бумаги. Это были не просто копии чертежей, это была переписка — тайная, опасная, задокументированная её матерью, которая тогда работала в архиве строительного холдинга. Из писем и смет следовало, что при строительстве моста использовалась марка бетона, втрое дешевле заявленной. Разница в миллионы долларов осела на офшорных счетах молодой, тогда еще малоизвестной фирмы «Вектор-Групп».
Главой «Вектор-Групп» был двадцатипятилетний Виктор Карелин.
Марина почувствовала, как пол уходит из-под ног. Двадцать лет назад, когда её отец разбился на машине через неделю после обрушения одной из опор моста, Виктор был первым, кто пришел к ним в дом. Он принес цветы, он оплатил похороны, он обнимал рыдающую Марину и шептал, что её отец просто совершил ошибку, «бывает, нервы сдали». Он вызвался «опекать» дочь своего бывшего коллеги.
Она вышла замуж за убийцу своего отца. За человека, который подставил его, украв деньги на строительстве, и, скорее всего, «помог» его машине вылететь с обрыва, когда Алексей Громов решил пойти в прокуратуру с повинной.
— Боже мой… — выдохнула Марина в пустоту банковского подвала. — Я целовала эти руки. Я рожала от него детей.
Она открыла ноутбук, который предусмотрительно купила в придорожном магазине электроники, и вставила флешку из шкатулки. На ней были аудиозаписи. Голос Виктора — молодой, но уже такой же холодный и властный — обсуждал с кем-то детали «устранения свидетеля».
«Громов слишком честный для этого бизнеса, — говорил голос из динамиков. — Спишем всё на его запой. Документы я переделал, подпись его скопирована идеально. Если мост рухнет — это его вина. Если он заговорит раньше — это его проблема. Решай вопрос».
Марина закрыла лицо руками. Всё её «счастье», весь этот достаток, частные школы для сыновей и шелковые простыни были построены на крови её отца и слезах её матери, которая, видимо, знала правду, но была слишком напугана, чтобы действовать открыто. Мать собирала доказательства по крупицам, надеясь, что однажды у Марины хватит сил довести дело до конца.
— Теперь у меня есть силы, мама, — прошептала Марина.
Она достала телефон и включила его на мгновение, чтобы отправить одно короткое сообщение. Не Виктору. Его помощнику и по совместительству начальнику службы безопасности, Игорю. Она знала, что Игорь давно влюблен в неё — тайной, безнадежной и очень осторожной любовью, которую Виктор не замечал только из-за своего запредельного эгоцентризма.
«Игорь, если ты хочешь спасти меня и себя, будь в 21:00 в старом кафе «Маяк». Приди один. Если расскажешь Виктору — мы оба мертвецы. У меня есть файлы «Западный мост»».
Она выключила телефон. Теперь нужно было действовать быстро. Виктор уже наверняка объявил её в розыск как «нестабильную женщину в состоянии аффекта».
Марина вернулась в машину и поехала в загородный дом своей подруги детства, Светки, которая давно уехала на заработки в Турцию, оставив Марине ключи на всякий случай. Там, в полутемной гостиной, Марина начала свою трансформацию.
Она состригла свои длинные, ухоженные волосы — гордость Виктора. Теперь это было короткое, дерзкое каре. Она достала из сейфа документы, которые забрала из дома мужа перед уходом. Это были текущие контракты Виктора на поставку оборудования для государственных нужд. Огромные суммы. И те же схемы, что и в 2005 году. Он не изменился. Он просто стал масштабнее.
Марина разложила перед собой две реальности: прошлое (смерть отца) и настоящее (коррупционная империя мужа). Между ними была одна связующая нить — она сама.
В 20:50 она уже сидела в углу кафе «Маяк». На ней был дешевый спортивный костюм и кепка. Когда вошел Игорь, он не сразу узнал её. Его лицо было бледным, глаза затравленными.
— Марина? Ты с ума сошла? Виктор поднял всех на ноги. Он сказал, что ты украла важные бумаги и… — он осекся, увидев её взгляд.
— И что, Игорь? Что я сумасшедшая? — Марина толкнула к нему планшет с открытым файлом. — Слушай.
Игорь надел наушники. С каждой секундой его лицо становилось всё более серым. Он был предан Виктору, но он не был чудовищем.
— Если это всплывет сейчас, перед выборами в городской совет… — прошептал он. — Его не просто посадят. Его сотрут те, кто стоит выше.
— Именно, — Марина подалась вперед. — И ты пойдешь вместе с ним, Игорь. Ты ведь подписывал последние накладные по «Северному потоку»? Я видела твою подпись в документах, которые забрала из сейфа. Ты соучастник.
Игорь сглотнул. Его руки дрожали.
— Что ты хочешь?
— Я хочу, чтобы завтра утром, когда он будет давать интервью на телевидении в прямом эфире о «стабильности и честности», эти записи прозвучали на всю страну. И у меня есть план, как это сделать, не подставляя тебя. Но мне нужны коды доступа к его облачному хранилищу, которые он сменил вчера.
Игорь посмотрел на неё с ужасом и восхищением. Тихая Марина, которая всегда подавала чай и опускала глаза, исчезла. Перед ним сидела женщина, которая только что выкопала топор войны и уже примерила его к горлу своего врага.
— Он убьет тебя, — сказал Игорь.
— Он уже убил меня двадцать лет назад, — отрезала Марина. — Просто я только сейчас это заметила. Так ты со мной? Или я отправляю эти файлы в прокуратуру прямо сейчас, и ты идешь первым паровозом?
Игорь молчал долго. Снаружи шумел дождь, разбиваясь о стекло кафе. Наконец, он достал блокнот, вырвал листок и быстро написал на нем комбинацию символов.
— Это ключ от его «святая святых». Там всё: откаты, счета, фамилии. Марина… будь осторожна. Он уже едет сюда. Он отследил твой телефон, когда ты включала его на минуту. У тебя не больше получаса.
Марина вскочила.
— Спасибо, Игорь. Беги. Исчезни на пару дней.
Она выбежала из кафе через черный ход, когда на парковку с визгом влетела черная «Ауди» Виктора. Она видела в окно, как он выпрыгнул из машины, его лицо было искажено яростью, которую он больше не считал нужным скрывать.
Марина нырнула в тени старых переулков. Сердце пело. Это был не страх. Это был азарт хищника, который наконец-то вышел из клетки.
Она знала: завтра утром мир Виктора Карелина превратится в пепел. А она будет греть руки у этого костра.
Но она не учла одного: Виктор был не из тех, кто сдается без боя. И в его рукаве был еще один козырь, о котором Марина забыла в пылу своей мести. Козырь, который мог заставить её встать на колени снова.
Ночь прошла в лихорадочном движении. Марина не вернулась в дом Светки — она знала, что Виктор проверит все явки. Вместо этого она сняла комнату в обшарпанном мотеле у самой трассы, где администратор, не задавая вопросов, принял наличные. Там, под тусклой лампочкой, она ввела коды, полученные от Игоря.
Экран ноутбука осветил её лицо холодным синим светом. Перед ней развернулась истинная карта империи Виктора. Это не была просто строительная фирма; это была гигантская прачечная для отмывания денег высокопоставленных чиновников. Списки «партнеров», суммы взяток, оффшорные счета на Кипре и Кайманах. Виктор не просто воровал — он держал на крючке половину городской администрации.
— Ты заигрался в бога, Виктор, — прошептала Марина, загружая данные в облачное хранилище, ссылку на которое она уже подготовила для рассылки в крупнейшие СМИ и следственный комитет.
В пять утра зазвонил телефон, который она держала включенным только для связи с внешним миром. Номер был незнакомый, но она знала, кто это.
— Марина, — голос мужа в трубке был пугающе спокойным. — Ты ведь знаешь, что я найду тебя. Даже если ты зароешься в землю.
— Ты уже нашел меня двадцать лет назад, Виктор. Хватит.
— Послушай меня внимательно, — в его голосе прорезались стальные нотки. — У тебя есть три часа, чтобы привезти мне всё, что ты взяла. Иначе пострадает Кирилл.
Сердце Марины пропустило удар.
— Что ты несешь? Кирилл в Сингапуре.
— Был в Сингапуре, — усмехнулся Виктор. — Он прилетел вчера вечером, хотел сделать нам сюрприз на годовщину. Сейчас он со мной. Он очень расстроен, что мама ведет себя так… неадекватно. Он думает, что у тебя нервный срыв, и я везу его в клинику, чтобы он побыл под присмотром, пока ты не придешь в себя. Ты ведь не хочешь, чтобы твоему сыну испортили биографию пребыванием в психиатрической лечебнице? Или чем-то похуже?
Марина вцепилась в край стола. Это был его козырь. Он использовал их собственного сына как заложника.
— Если ты тронешь его хоть пальцем… — начала она, задыхаясь от ярости.
— Тогда делай, что я скажу. В 9:00 я буду в студии «Городских Новостей». Прямой эфир. Предвыборная кампания. Ты придешь туда, принесешь все оригиналы документов и флешку. Ты выйдешь в кадр, обнимешь меня и скажешь, что всё это было глупой шуткой, результатом твоей депрессии. Мы разыграем «семейное примирение». А потом мы поедем домой и обсудим твое дальнейшее поведение.
— А Кирилл?
— Он будет ждать в машине под охраной. Как только я получу документы — он свободен. У тебя три часа, Марина. Не опаздывай.
Он отключился. Марина сидела в тишине, чувствуя, как внутри всё вымерзает. Он готов был уничтожить будущее собственного сына, лишь бы спасти свою шкуру. Но именно этот поступок окончательно освободил её от остатков страха. Если раньше она боролась за правду о прошлом, то теперь она сражалась за жизнь своих детей.
Она знала: если она просто отдаст документы, Виктор никогда её не отпустит. Он уберет её — тихо, инсценировав самоубийство «на почве душевной болезни». А Кирилла он подчинит своей воле, превратив в такое же чудовище, как он сам.
Марина открыла файл «Тендер 2005». Там была одна деталь, которую она не заметила сначала. Среди писем было одно, адресованное не Виктору, а человеку, который сейчас был главным конкурентом Виктора на выборах — нынешнему мэру. Оказывается, они начинали этот путь вместе, и мэр был тем самым «вторым голосом» на аудиозаписи.
— Значит, ставки еще выше, — Марина быстро запечатала флешку в конверт и вызвала такси.
Здание телецентра было окружено охраной. Виктор стоял у входа, безупречный, в темно-синем костюме, окруженный камерами и помощниками. Увидев Марину, он широко улыбнулся — той самой улыбкой, которая раньше заставляла её сердце трепетать, а теперь вызывала лишь рвотный рефлекс.
— Моя дорогая Марина! — он шагнул к ней, обнимая за плечи и больно сжимая пальцы на её плече, показывая, кто здесь хозяин. — Как я рад, что ты пришла. Нервы, друзья, просто предсвадебный мандраж перед годовщиной, сами понимаете.
— Где сын? — прошептала она ему в самое ухо.
— В черном тонированном джипе справа. Видишь? Там двое моих ребят. Одно мое слово в микрофон петлички — и они уезжают в неизвестном направлении. Улыбайся, дрянь. Мы идем в студию.
Студия была залита ярким светом. Ведущая — молодая амбициозная девушка — сияла, предвкушая эксклюзив об «идеальной паре».
— Мы в эфире через три, две, одну… — скомандовал режиссер.
— Доброе утро! Сегодня у нас в гостях кандидат в городской совет Виктор Карелин и его супруга Марина. Виктор, вы часто говорите, что семья — это фундамент общества…
Виктор начал свою заученную речь о ценностях, о чести, о том, как он поднимал бизнес с нуля. Марина сидела рядом, сжимая в руках сумочку. Она видела в окно студии тот самый черный джип.
— …и моя жена всегда была моей опорой, — продолжал Виктор, глядя в камеру. — Марина, ты хотела что-то добавить?
Он подтолкнул её локтем, его глаза за стеклами очков обещали ей медленную и мучительную расплату.
Марина медленно встала. Она посмотрела прямо в объектив камеры. В этот момент она видела не миллионы зрителей, а ту маленькую девочку, чей отец не вернулся домой двадцать лет назад.
— Да, — сказала она, и её голос прозвучал удивительно звонко. — Я хочу добавить, что фундамент, о котором говорит мой муж, замешан на крови и лжи.
В студии воцарилась гробовая тишина. Ведущая застыла с открытым ртом. Виктор побледнел, его рука дернулась к микрофону, но Марина отступила на шаг.
— Виктор Карелин только что угрожал жизни нашего сына, чтобы я не рассказывала правду, — продолжала она, вытаскивая из сумки не документы, а свой телефон, подключенный к системе трансляции студии (Игорь всё-таки помог ей с доступом перед тем, как исчезнуть). — На экранах сейчас появятся банковские счета и аудиозапись 2005 года. Послушайте, как «честный политик» заказывал убийство моего отца.
На огромном мониторе в глубине студии пошли титры: списки сумм, фамилии, и внезапно — голос Виктора, усиленный мощными динамиками студии: «Громов слишком честный… Решай вопрос».
— Ты сумасшедшая! — взревел Виктор, бросаясь к ней. — Охрана, уберите её! Выключите эфир!
Но режиссеры, почуяв сенсацию века, не выключали. Камеры следили за каждым движением.
— В джипе на парковке удерживают моего сына! — крикнула Марина, глядя прямо в камеру. — Если с ним что-то случится, вся база данных с фамилиями ваших покровителей уйдет в интерпол через пять минут! Она уже на таймере!
Виктор замер. Он понял, что проиграл. Не просто выборы — он проиграл всё. Охрана телецентра, увидев происходящее на мониторах и поняв, что Карелин теперь — «токсичный актив», не спешила выполнять его приказы.
В этот момент двери студии распахнулись. Ворвался Кирилл, растрепанный, в разорванной рубашке. За ним бежали полицейские — оказывается, Марина успела отправить координаты джипа спецназу еще по дороге в телецентр, используя скрытый канал связи, который ей настроил Игорь.
— Мама! — Кирилл бросился к ней.
Марина обняла сына, закрыв глаза. В этот момент она почувствовала, как огромная тяжесть, которую она несла двадцать лет, наконец-то рухнула.
Виктор стоял посреди студии, жалкий и разоблаченный. Его лицо, еще минуту назад казавшееся величественным, теперь напоминало маску из дешевого воска, которая начала плавиться под софитами.
— Это еще не конец, — прошипел он, когда на его запястьях защелкнулись наручники.
— Для тебя — конец, Виктор, — спокойно ответила Марина. — Ты думал, что я твоя собственность. Но ты забыл, что у собственности нет причин тебя жалеть.
Когда его выводили из студии под вспышки фотокамер, Марина взяла сына за руку. У неё не было денег — все счета были заморожены, у неё не было дома — он был вещественным доказательством. Но впервые за двадцать лет она дышала полной грудью.
Однако, когда она выходила из здания, к ней подошел человек в строгом сером костюме. Не полиция. Не пресса.
— Марина Алексеевна? Нам нужно поговорить. Ваш муж был лишь верхушкой айсберга. Те люди, чьи имена в вашем списке… они не любят, когда их тайны становятся достоянием общественности. Мы предлагаем вам защиту. Но цена будет высокой.
Марина посмотрела на него, потом на сына. Она поняла, что её война только начинается.
Человек в сером костюме представился Андреем Сергеевичем, представителем структуры, чьё название не принято было произносить вслух. В его глазах не было ни сочувствия, ни угрозы — только холодный расчет. Он протянул Марине визитку без единого слова, кроме номера телефона.
— У вас есть ровно два часа, чтобы принять решение, Марина Алексеевна, — произнес он, глядя на то, как Кирилла усаживают в машину скорой помощи для осмотра. — Виктор был пешкой. Очень амбициозной, очень эффективной, но пешкой. Теперь, когда вы перевернули доску, те, кто сидит за столом, крайне недовольны. Либо вы становитесь нашей гостьей под защитой государства, либо завтра ваше имя исчезнет из всех баз данных вместе с вами.
Марина стояла на ступенях телецентра, прижимая к себе старую сумку, в которой теперь лежал лишь обломок шкатулки и надежда на будущее. Ветер трепал её короткие волосы, и она впервые за десятилетия чувствовала не холод, а бодрящую свежесть.
— Мама, кто это? — Кирилл подошел к ней, бледный, но держащийся стойко. — Что происходит? Почему полиция его уводит?
Марина посмотрела на сына. В его глазах она видела отражение того самого Алексея Громова — своего отца. Честность, которая когда-то погубила его, теперь жила в его внуке.
— Это справедливость, сынок. Запоздалая, но настоящая, — она повернулась к человеку в сером. — Мне не нужна ваша «защита», которая станет новой клеткой. Я знаю, как работают ваши игры. Вы хотите базу данных, чтобы шантажировать тех, кто выше Виктора.
Андрей Сергеевич едва заметно улыбнулся — одними углами губ.
— Вы стали очень проницательной за последние двадцать четыре часа.
— Я была отличной ученицей Виктора Карелина. Он сам научил меня видеть скрытые мотивы. Передайте своим хозяевам: база данных уже загружена на облачный сервис с функцией «мертвой петли». Если я не буду вводить пароль каждые сорок восемь часов, все документы, счета и записи переговоров полетят во все международные антикоррупционные фонды и крупнейшие газеты мира. От Нью-Йорка до Токио.
Человек в сером замер. Его маска спокойствия на мгновение треснула.
— Это опасная игра, Марина. Шантаж государства…
— Это не шантаж. Это страховка моей жизни. Я хочу только одного: чтобы меня и моих сыновей оставили в покое. Я не хочу ни его денег, ни его особняков. Мы уезжаем.
Маленький прибрежный городок в Черногории пах солью, жареной рыбой и хвоей. Здесь никто не знал Виктора Карелина, здесь никто не слышал о громком скандале, который потряс российскую политическую элиту. После того прямого эфира по стране прокатилась волна арестов. Виктор, пытаясь выторговать себе меньший срок, начал «сдавать» всех подряд, но Марина знала: он застрял в системе, которую сам же и помогал строить. Он больше никогда не выйдет на свет.
Марина сидела на террасе небольшого кафе и смотрела на море. На ней было простое льняное платье и никаких украшений. Она выглядела на десять лет моложе, хотя в её взгляде навсегда поселилась глубина, которую дает только пройденный ад.
К столу подошел Кирилл. Он приехал на неделю из Сингапура, где всё же решил остаться и продолжать карьеру, но теперь уже на своих условиях, без отцовских денег и связей. Артем, старший сын, обещал прилететь на Рождество.
— Мам, ты снова это делаешь, — улыбнулся Кирилл, присаживаясь напротив.
— Что делаю?
— Смотришь в никуда. О чем ты думаешь?
— О том, что свобода — это очень тяжелая вещь, Кирилл. К ней нужно привыкнуть, как к протезу после долгой болезни.
Она не стала рассказывать сыну, что каждое утро она всё еще просыпается в 6:00, по инерции ожидая окрика или замечания по поводу «недостаточно прозрачного сока». Но теперь она просто наливала себе кофе и смотрела, как солнце встает над Адриатикой.
В её сумке завибрировал телефон. Сообщение от Игоря. Он сумел выбраться и теперь жил где-то в Латинской Америке под другим именем.
«Он пытался покончить с собой в камере. Не вышло. Теперь он в одиночке. Тебя больше не ищут — те люди, о которых ты говорила, решили, что ты слишком опасна, чтобы тебя трогать, пока «петля» активна. Ты победила, Марина».
Марина удалила сообщение и заблокировала номер. Ей больше не нужны были весточки из того мира.
Она достала из конверта пожелтевшую фотографию отца, ту самую, что уцелела под подошвой Виктора. Она аккуратно склеила её скотчем. Теперь Алексей Громов смотрел на неё из самодельной рамки — спокойный и гордый.
— Знаешь, — сказала она сыну, — твой дедушка всегда говорил, что у каждого человека есть предел прочности. Виктор думал, что мой предел — это страх. Он не понял, что моим пределом была любовь.
Она встала и подошла к парапету террасы. Внизу, на набережной, играли дети, шумели туристы, текла обычная, суетливая, прекрасная жизнь. Жизнь, которой она была лишена двадцать лет.
Марина открыла сумочку и достала оттуда маленький золотой ключ от их московского особняка. Тот самый символ её неволи. Она посмотрела на него мгновение, а затем коротким, резким движением швырнула его далеко в синие волны.
Ключ сверкнул на солнце и исчез в пучине.
— Пойдем, Кирилл. Нам пора обедать.
Они шли по узкой улочке, и Марина больше не оглядывалась. Она знала, что за её спиной рушатся империи, сгорают репутации и пишутся новые уголовные дела. Но это больше не была её история.
Её история начиналась сейчас. С чистого листа, без расписаний, без чеков и без страха. Она была не «женой Карелина», не «тихой хранительницей». Она была Мариной Громовой. Женщиной, которая разрушила кошмар, чтобы наконец-то проснуться.
Спустя полгода в одной из центральных тюрем Виктор Карелин получил письмо без обратного адреса. Внутри была лишь одна фотография: Марина и двое её сыновей на фоне моря. Они смеялись. На обороте было написано всего три слова:
«Я тебя простила. Потому что забыла».
Говорят, после этого письма Виктор перестал разговаривать даже с адвокатами. Самым страшным наказанием для человека, который хотел владеть всем миром, оказалось осознание того, что в этом мире больше нет ни одного человека, которому он был бы важен.
Марина победила. Не силой, не деньгами, а способностью остаться человеком там, где её пытались превратить в вещь. И это была самая сладкая мелодрама, которую когда-либо писала сама жизнь.
