— Я не собираюсь больше жить по чужому расписанию в собственной квартире. Уберите руки от моих вещей и перестаньте решать за меня, кто здесь будет ночевать.
Мария сказала это так ровно, что сама удивилась: голос не дрожал. Зато дрожали пальцы — она сжала их в кулак и спрятала в карман халата. Напротив неё, опершись о кухонный стол, стояла Тамара Григорьевна — с выражением обиженного превосходства, какое бывает у людей, уверенных, что мораль всегда на их стороне.
— Ты опять начинаешь, — устало произнесла свекровь. — Я с утра слова не сказала, а ты уже с порога — как на рынок пришла ругаться.
— Вы с утра переложили мои документы, — Мария кивнула в сторону тумбочки. — И снова переставили посуду. Я вас об этом не просила.
— Господи, документы! — всплеснула руками Тамара Григорьевна. — Да я просто протёрла полку. Всё у тебя — «моё», «моё». А живём-то мы вместе.
Вот это «мы» Мария особенно ненавидела. Оно звучало как захват — тихий, липкий, под видом заботы.
За окном тянулся серый пригород: одинаковые дома, мокрые деревья, маршрутка, застрявшая у светофора. Ноябрь был безжалостно честным — ни снега, ни солнца, только сырая пауза между временами. Мария чувствовала себя так же: застрявшей, неуместной в собственной жизни.
— Мы — это вы и Иван, — спокойно сказала она. — А квартира — моя. Давайте уже перестанем делать вид, что это не имеет значения.
В дверях кухни появился Иван. Домашние штаны, вытянутая футболка, сонное лицо человека, который очень надеялся проскочить между конфликтами незамеченным.
— Что у вас опять? — пробормотал он. — С самого утра…
— У нас ничего, — резко ответила Мария. — Это у вас всё прекрасно. Вы живёте, как вам удобно. А я тут — на подхвате.
Иван потер лицо ладонями, как будто хотел стереть разговор целиком.
— Маш, ну не надо. Мама же не со зла. Она помочь хочет.
— Помочь кому? — Мария повернулась к нему. — Мне? Тогда почему я каждый день чувствую себя лишней?
Тамара Григорьевна фыркнула:
— Потому что ты всё принимаешь в штыки. Вечно недовольная, вечно напряжённая. Иван у меня другим был до свадьбы.
Мария усмехнулась — коротко, без радости.
— Конечно. До свадьбы я, наверное, не мешала.
Иван сделал вид, что очень заинтересован чайником. Он вообще стал мастером смотреть не туда. Когда-то Мария находила это забавным — его мягкость, нежелание спорить. Теперь это выглядело как равнодушие, тщательно замаскированное под миролюбие.
Она ушла в комнату, закрыла за собой дверь и села на край дивана. В голове гудело. Казалось, что квартира постепенно теряет очертания — становится проходным двором, где у неё нет ни угла, ни права на тишину.
Когда-то всё было иначе. Эта двушка досталась ей от бабушки — без пафоса, без торжественных речей. Просто однажды бабушка сказала: «Живи тут. Только живи по-своему». Мария тогда смеялась, обещала, что будет беречь. Она и берегла — до тех пор, пока в её жизнь не вошло слово «семья» в исполнении Тамары Григорьевны.
Вечером они снова собрались на кухне. Иван ел молча, свекровь гремела тарелками, Мария смотрела в окно. Напряжение висело густое, липкое.
— Кстати, — как бы между прочим сказала Тамара Григорьевна, — Серёжа звонил. У него там сложности с учёбой. Думает перебраться поближе.
Мария медленно повернула голову.
— Куда перебраться?
— Ну… сюда, — свекровь пожала плечами. — Ненадолго. Парень взрослый, тихий. Учёба сейчас тяжёлая, дорога выматывает.
Мария посмотрела на Ивана. Он продолжал жевать, старательно избегая её взгляда.
— Ты знал? — спросила она.
Он замялся.
— Ну… говорили. В общих чертах.
— И ты считаешь нормальным обсуждать это без меня?
— Маша, это же Серёжа. Родня. Он не навсегда.
Вот это «не навсегда» ударило сильнее, чем если бы он повысил голос. Мария встала.
— Я против, — сказала она чётко. — В этой квартире не будет новых жильцов.
Тамара Григорьевна прищурилась:
— Ты эгоистка. В семье так не поступают.
— А в семье не спрашивают? — Мария чувствовала, как внутри поднимается злость — не горячая, а тяжёлая, вязкая. — Вы уже всё решили. Без меня. Как всегда.
Иван наконец поднял глаза:
— Давай без сцен.
— Это не сцена, Ваня. Это разговор. Который ты всё время откладываешь.
Он отодвинул тарелку.
— Мне надоело выбирать. Я устал.
Мария посмотрела на него долго, внимательно. Впервые — без попытки оправдать, понять, сгладить.
— А я устала терпеть, — сказала она.
Через три дня в прихожей появились чужие сумки. Мария вернулась с работы, открыла дверь — и сразу поняла: решение принято окончательно, без неё.
— Здрасьте, — сказал высокий парень в куртке, не особенно утруждая себя вежливостью. — Я Серёжа.
Он уже стаскивал обувь, оглядывался, будто прикидывал, что куда поставить.
Из кухни выглянула довольная Тамара Григорьевна:
— Ну вот, всё удачно сложилось. Проходи, не стой.
Мария медленно закрыла дверь. Сердце билось глухо, тяжело.
— Иван, — позвала она.
Он вышел, виновато улыбаясь.
— Маш, ну что ты так смотришь… Это правда ненадолго.
Она кивнула. Слишком спокойно.
— Понятно, — сказала она. — Значит, теперь так.
Вечером Сергей занял кресло у окна, разложил ноутбук, кружку поставил прямо на журнальный столик — оставив мокрый след. Мария молча вытерла.
— Вы тут давно живёте? — спросил он, не отрываясь от экрана.
— Достаточно, — ответила она.
— А, ну ясно. Я быстро освоюсь.
Сначала Мария решила, что справится. Что это временный хаос, шум, лишние шаги по ночам, чужие кружки в раковине и вечное ощущение, будто за спиной кто-то стоит и слушает. Она даже пыталась уговаривать себя: потерпи, ты взрослая, ты сильная, не развалишься из-за одного лишнего человека.
Но квартира — она как живое существо. Она сразу чувствует, когда в неё входят без спроса. Воздух становится тяжёлым, вещи будто теряют свои места, а тишина — своё право на существование.
Сергей освоился быстро. Слишком быстро. Уже через неделю он ходил по дому в носках, оставляя за собой крошки и запах дешёвого дезодоранта. Его рюкзак стоял в коридоре как постоянный укор, будто метка: «я здесь надолго».
— Маш, а где у вас нормальные полотенца? — крикнул он однажды из ванной.
— У меня, — машинально ответила она.
— Ну вот, я и спрашиваю.
Она сжала зубы.
Иван в это время сидел на кухне с Тамарой Григорьевной. Они что-то обсуждали вполголоса, наклоняясь друг к другу, как заговорщики. Мария ловила обрывки фраз: «девочка сложная», «надо мягче», «она перебесится».
«Девочка». Ей было тридцать восемь.
Вечером она попыталась поговорить с мужем. Без свидетелей, без повышенных тонов.
— Иван, мне тяжело, — сказала она, сидя на краю кровати. — Ты это вообще видишь?
— Вижу, — устало ответил он. — Но ты тоже не подарок.
— В чём?
— Ты всё время давишь. Всё время что-то требуешь.
Она смотрела на него и не узнавала. Когда-то он говорил: «Скажи, как тебе удобно». Теперь — «не дави».
— Я требую уважения, — тихо сказала она. — В своём доме.
— Вот опять ты за своё, — он встал. — Дом, дом… Мы же семья.
Это слово снова прозвучало как приговор.
Через пару дней она заметила, что её папка с документами лежит не там, где она её оставила. Открыла — внутри всё было перевёрнуто. Бумаги сложены чужими руками, небрежно.
— Вы брали мои документы? — спросила она вечером, не глядя ни на кого конкретно.
Тамара Григорьевна подняла глаза от телевизора:
— Я смотрела коммунальные платежи. Ты вечно забываешь.
— Я не просила.
— А надо было? — свекровь усмехнулась. — Мы тут все живём, имею право знать.
Мария почувствовала, как внутри что-то треснуло. Не громко. Почти незаметно. Но навсегда.
Ночью она не спала. Лежала и слушала, как Сергей ходит по комнате, как хлопает дверцей холодильника, как Иван сопит рядом, отвернувшись. И вдруг отчётливо поняла: если она сейчас ничего не сделает, то исчезнет. Не физически — хуже. Растворится, станет удобной тенью.
Утром она встала раньше всех. Достала из шкафа папку, аккуратно сложила туда всё, что было для неё опорой. Потом сварила себе кофе и села на кухне. Ждала.
Когда все собрались, она сказала спокойно, почти буднично:
— Нам нужно поговорить.
— Опять? — вздохнул Иван.
— В последний раз, — ответила она.
Тамара Григорьевна напряглась:
— Я сразу скажу: если ты снова начнёшь…
— Начну, — перебила Мария. — Потому что дальше так не будет.
Она положила на стол документы.
— Квартира оформлена на меня. Никто из вас здесь не прописан. Сергей — тем более.
— Ты что, угрожаешь? — свекровь повысила голос.
— Я ставлю точку, — Мария смотрела прямо. — Вы съезжаете. Все. Сегодня.
Наступила пауза. Тяжёлая, липкая.
— Ты с ума сошла, — выдохнул Иван. — Куда мы пойдём?
— Это был твой выбор, — ответила она. — Ты его сделал не сегодня.
Сергей встал первым:
— Я вообще-то ни при чём.
— Именно, — сказала Мария. — Поэтому собирайся.
Тамара Григорьевна вскочила:
— После всего, что мы для тебя сделали?!
— А что вы сделали? — Мария вдруг позволила себе жёсткость. — Отобрали мой дом? Моё спокойствие? Моё право решать?
Иван смотрел в пол. Молчал. Как всегда.
— Ты могла бы быть помягче, — пробормотал он.
— А ты мог бы быть мужем, — ответила она. — Но мы оба не справились.
Сборы были нервными, шумными. Тамара причитала, Сергей хлопал дверцами, Иван суетился. Мария сидела в кресле и чувствовала странное облегчение. Как будто боль уже была — и прошла.
Когда дверь закрылась, в квартире стало тихо. Не сразу уютно — но честно.
Мария прошлась по комнатам, вернула вещи на места, открыла окно. Холодный воздух ударил в лицо. Она глубоко вдохнула.
На столе остался забытый Сергеем зарядник. Мария взяла его, посмотрела и положила в ящик. Не из злости. Просто как символ: чужое здесь больше не главное.
Поздно вечером ей пришло сообщение от Ивана:
«Ты перегнула. Так нельзя».
Она не ответила.
Она легла спать в тишине и впервые за долгое время не чувствовала страха перед утром. Было грустно, да. Горько. Но это была её грусть, её тишина, её жизнь.
И этого оказалось достаточно, чтобы начать всё заново — без оправданий, без уступок, без чужих голосов в голове.
